Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 100 – Йана Бориз

После обеда оказалось совершенно нечего делать, Листратов не выдержал и решил нагрянуть с визитом к Захарию Митрофанычу.

Хозяина Беловольского он застал за увлекательным занятием: тот рубил дрова, закатав рукава холщовой крестьянской рубахи навыпуск. Плотные березовые чурбачки так и разлетались от молодчика-топора, обиженно звенели и щелкали погремушками. Мол, за что нам? Но рубщик не обращал внимания и собирал их на плаху по второму и по третьему разу. Дровишки клацали зубастой щепой, огрызались безобидными занозами, но в итоге все равно летели в поленницу и там жаловались друг дружке на несправедливость судьбы, даже не подозревая о скорой кончине в объятиях пламени. Завидев художника, Лихоцкий недовольно сощурился, но тут же вспомнил о приличиях, улыбнулся:

– Простите, амикус, за мой вид: я сегодня не ждал визитеров.

– Виноват, заявился попросту, без приглашения и без предупреждения. Но рад лицезреть вас в оном наряде! – Гость оглядывал крепкую фигуру Захария Митрофаныча, пляшущий в нетерпении топор в грубых пальцах, римский нос, мокрые от пота завитки. Изменив черному костюму, тот будто просветлел взглядом и лицом, которое теперь выглядело не таким уж безупречно красивым.

Молодая щекастая девка принесла кваса в корчаге, спросила, чего дорогой гость желает из закусок, зачастила пирожками, брынзой, раками, овсяным печеньем. Листратов вежливоотказался от ее глупого перечисления и перешел к насущному:

– Признаюсь как на духу: очень любопытно посмотреть на семейную галерею. Грешен: люблю все старинное. Вы не передумали, Захарий Митрофаныч?

– Ни в коей мере, амикус. Сами видите, я перелицовываю усадьбу, сам же вынужден ютиться в охотничьем домике, где ни замков, ни приличного убранства. Живу, так сказать, на походном сундуке. Впрочем, уже к осени будут готовы гостиная и две опочивальни. Мне же через неделю потребуется отбыть в столицу по денежным делам. Пока туда да сюда, приведутся в должный вид и прочие покои. После же мне нужно будет чем-либо их приукрасить. Семейные портретусы – самое оно. Я ведь намерен здесь обосноваться до старости.

Лихоцкий повел его за собой в полуразрушенный дом, многословно извиняясь за сопряженный с реновацией беспорядок. Им пришлось перелезать через дыры в стенах и карабкаться по скрипучим дощечкам, ежеминутно грозящим проломиться и познакомить с подвальными тайнами. Искомое помещение оказалось угловым. Собственно говоря, проще бы проникнуть в него через одно из окон, все равно они не закрываются, на петлях одни ставни, стекла давно разбиты и канули в небытие. Но очевидно, хозяин посчитал такой маршрут недостойным. Что ж… В комнату стащили весь мало-мальски пригодный для житья скарб: картины, книги и кое-какую мебель. Полотна стояли плотной грядкой, не меньше десятка, рядом с ними высился превосходный ореховый комод с резными дверцами, два массивных стула с львиными головами вместо ручек, объемный сундук с коваными скобами. Северные проемы закрывали косо поставленные кабинетные шкапы – два коронованных брата-близнеца из времен предпоследнего Людовика. На их резных лицах изображались сцены то ли охоты, то ли пиршеств – сквозь пыль, да еще в потемках не разобрать. Между тем не оставалось сомнений в их совершенстве. Неподражаемое рококо – вершина мастерства ушедших эпох и зависть ныне живущих. Навершия же, хоть и под шалями плотной паутины, представлялись чем-то роскошным, поистине королевским. Впрочем, с одного угла паутина не произрастала, там вполне различался могучий деревянный ажур. Для света оставались только два южных окна, и проход к ним не захламляли. Наверняка в обычное время сюда попадали не тем мудреным путем, каковым Захарий Митрофаныч поизмывался надФлоренцием. Меж проемов стояла этажерка в тех же людовиковских паттернах. По торцам бежали стада оленей, за ними гнались почему-то зайцы, а вовсе не охотники. Витые ножки пели в унисон со шкапными углами, сверху сидела такая же не в меру кичливая корона. Ну точно шкапы были старшими братьями, а этажерка – младшей сестренкой. К вящему удивлению, нижняя и верхняя ее полки заросли грязно-жирной бахромой, а средняя едва не блестела. Учитывая толщину, нутро могло оказаться и полым. В таких местах как раз удобно хранились петровские или елисаветинские червонцы, векселя или признания в несчастной любви.