Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 102 – Йана Бориз

Он отошел к заколоченному окну, подышал сквозь ставни без стекол. Воздух радовал зеленой примесью и самоварным дымком. Снаружи голосил петух, над головой цвиркали птенчики – там точно обустроено многодетное гнездо какой-нибудь пичуги. На душе становилось радостней с каждым выпитым вздохом, по груди разливалось тепло. Флоренций незаметно расстегнул камзол и потер через рубашку грудь. Так и есть: Фирро приятно покалывала теплыми иглами, вроде тоже просилась наружу посмотреть. Однако выкладывать ее прилюдно владелец не привык, опасался ненужных расспросов и дурного глаза. Он кратко шепнул ей что-то утешительное и снова застегнулся. После вернулся к увлеченному семейной историей Лихоцкому и начал во второйраз пересматривать все уже освидетельствованные холсты и картоны, что-то откладывать вбок, печально покачивая головой, что-то относить к порогу, пожимая плечами, а что-то передавать хозяину с уверенным кивком.

Держа в руках портрет бояр Лихих, он долго в него всматривался, и уголки губ заметно ползли вверх. Но полотно все же отошло в сторону, к выбракованному. Потом Флор потер переносицу, чихнул и перешел к другим находкам. Вот какой-то родич в старости: щеки обвисли, нос тянется к подбородку, загибается крючком. А вот и Варвара. Понятно, почему у нее до хозяйства руки не доходили: бабульку настиг удар – вон как лицо перекошено. Еще одна бестелесная молодица с руками, вставленными непосредственно в ключицы…

Потесненная пыль стремительно отвоевывала захваченное пространство, да и солнце уже клонилось к горизонту, скоро все смажется в безликой полутени. Искатели забрали отвоеванное с собой и поползли назад сквозь турусы выкорчеванных балок и дверных косяков. Художник занавесил лицо платком, якобы от пыли, а на самом деле чтобы спутник не увидел смятения. Причина тому имелась: Леокадия Севастьянна Аргамакова ходила по земле точной копией первой супруги Агафона Кондратьича Лихого.

Выйдя из пыльного царства на божий свет, они еще раз внимательно осмотрели сокровища барского дома, ваятель утвердил годные к восстановлению, пообещал подумать над остальными. Фамильная галерея господ Лихих сулила стать многочисленной, но отнюдь не впечатляющей. Днесь предстояло списаться с местными живописцами и прикинуть, на что те горазды.

– Сколь долго времени займут ваши переговоры, амикус? – Захарий Митрофаныч коснулся листратовского рукава, вроде признался в дружбе, на самом же деле отряхнул прилипший катышек.

– Не берусь гадать. Дело новое для меня. Я более вдохновляюсь нашей народившейся дружбой, нежели чаю успех. Однако даже не найди я, кого желаю, все одно расширю круг знакомств. Оттуда уже потянутся ниточки к тем, кто наверняка вам поможет.

– Слова поистине мудрые и дружественные! – похвалил Лихоцкий и тут же похлопал гостя по плечу все с тем же стремлением на прощание почистить ему платье.

Пришло время прощаться или садиться за стол, потому что хозяин несколько раз порывался послать за напитками. Листратов не рискнул задерживаться, чтобы не расплескать досрока своих открытий. Хорошо бы посмотреть еще раз на портрет Прасковьи Ильиничны и откланяться, но Лихоцкий болтал без умолку о чем угодно, но только не про нее. За воспоследовавшие четверть часа художник узнал от него несколько семейных легенд и историю сватовства родителей, чем болела Варвара Степановна и как правильно класть новый, заказанный у дорогого мастера паркет. Вроде тому и в собеседнике не виделось особой нужды, мог разглагольстовать сам по себе. Притом и влезть в его повествование с вопросами или повернуть разговор в нужную сторону тоже не представлялось решаемой задачей. Наконец Флоренций отчаялся и стал собираться. И тут – о чудо! – Захар Митрофаныч упомянул про загадочную Родинку. Давно бы так!