Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 107 – Йана Бориз

Донцова не ответила и молча вышла из комнаты, однако ее воспитанник слишком хорошо знал свою опекуншу, так что слов и не потребовалось.

На берегах Десны с ее множественными притоками лето короткое – не в пример тосканскому, зато не иссушающее. Любой час освежает близкое дыхание леса, а когда зачастят дожди, то и вовсе думается, не затопить ли печь. Воздух здесь душистый, без жаркой липкости близкого моря и затхлой несносной пыли длинных каменных лабиринтов. Хорошо бежать по берегу, сбивая голыми пятками утреннюю росу, еще лучше забраться на лысый холм и смотреть поверх густой зелени в сторону рассвета, приветственно махать ему рукой. И с обрыва в речку тоже здорово, и в ночное, где плавают в тумане кони, гривы в косы заплетая, – настоящее полнокровное счастье. Зачем же столицы? Так ли уж надлежит туда стремиться? Если судьба расщедрится, позволит жить подле Зизи и притом творить настоящие заказные вещи – о большем не стоило и мечтать.

Прежде Флоренций даже не загадывал, чтобы в Полынное кто-нибудь постучался за изваянием, а вот на тебе – сначала Леокадия Севастьянна, потом Захар Митрофаныч, а на горизонте еще Ипатий Львович. Глядишь, и станет безродный Флорка Листратов вполне себе не бездельником и не приживалой, а почтенным деятелем искусств. От оных отрадных дум в воскресенье выдался случай заснуть без видения жути, обглоданного огнем мяса и рассыпающихся искрами волос. Он и спал крепче обычного, и сны смотрел про черных коней с белой полосой от звездочки на лбу до хвоста, словно лунная волшебница провела серебряной метелкой. С лошадьми привиделась и всадница – Александра Семенна Елизарова, она дразнила, куда-то звала, смеялась и сверкала очами.

Утром он пробудился по-детски довольным, словно вчера праздновали Рождество и под елкой обнаружились самые вожделенные подарки, вышел спозаранку во двор, установил на мольберте большую рисовальную доску и начал упражняться. Наконец-то наступила пора долгожданных утренних этюдов. Рука привычно накладывала штрихи, рассветная зябь жалась к реке, укрывалась под обрывом.

Сзади раздались шаги: крестьянские девушки шли с полными ведрами от подоенных коров. Они поздоровались, хихикая и одергивая одна другую. Как же! Холостой, с иноземщины, любимчик барыни и собой недурен. Не Бова Королевич, конечно, но не плюгавый, не щербатый и вообще не зипун.

Первый набросок выполз кривой нимфой вроде его смятений, второй – слишком плотской,аппетитной бабенкой, третий – кем-то бесстыдно похожим на Прасковью Ильиничну. Эти фигурки рисовались с умыслом: Флоренций размечтался когда-нибудь в будущем соорудить в саду беседку для Зизи и поставить вместо подпорок изваяния. Пока намечалась одна дремучая пошлость.

Смоченная в ведре тряпка одним махом стерла с доски все неудачи этого утра. Скоро позовут к кофею, а там надо будет развлекать Михайлу Афанасьича, и редкое праздничное настроение может испортиться. Определив сеанс рисования законченным, Флоренций спустился к реке. Там он разделся, спрятал под одежным комом Фирро, подпрыгнул, ойкнул, когда мокрый песок прострелил пятку, зажмурился и быстро нырнул в воду. Холод разом задубил кожу, в груди застряли осколки льдины и кололись острыми краями. Это ненадолго, надо обвыкнуться, бесперебойно махать руками, догонять солнечные блики и любоваться сине-зелеными красотами.