Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 108 – Йана Бориз

Плавать и в самом деле оказалось не так стыло, как плюхаться попервой. Мышцы разыгрались. Сизые волны толкали в бока, шлепали по макушке, задирали – мол, давай наперегонки. Он зачастил саженками. Привычные картины рождали теплые воспоминания: вот маленький Флорка плещется с дворовыми детишками, вот они на берегу варят ушицу… Эх, замечательные годы прошли в Полынном, лучше их уже не будет. И все-таки он вырос из этих берегов, из этого сада, из этих любимых воспоминаний.

За коротким мысом кружился и рябил омут, куда Зинаида Евграфовна решительно запрещала соваться по малолетству. Это уже почти самая середина Монастырки. Он вспомнил, как впервые отважился переплыть ее вместе с Антоном Елизаровым. Им тогда крепко досталось от Аглаи Тихоновны, а Зизи и Семен Севериныч вовсе не узнали о той шалости. Потом уж часто шныряли на супротивный берег, но отложился самый первый раз: недозволенный плод, как водится, обладал бессовестно заманчивым вкусом.

Флоренций плыл, и улыбка на лице ширилась с каждым взмахом. Однако возле самого водоворота течение вдруг перестало шутить, схватило в железные обручи и поволокло, не обращая внимания на его противоборство.

«Ох, права была Зизи… Негоже соваться до Ивана Купалы…» – подумал он и приналег. Сил доставало с трудом. Или недоставало. Однако не подступил и настоящий страх, скорее досада. Выросшие на реке человеки привыкли водить с ней дружбу, и, как влюбой дружбе, между ними случались потасовки. Воронка крутилась уже в опасной близости. Он снова вдохнул полной грудью и нырнул поглубже. Уйти от опасной стремнины не удалось, жерло тянуло к себе. По всей видимости, годы, что он не плескался здесь, намыли подводных пещер. Не зная их, не следовало лезть стремглав. Голень больно куснула начинающаяся судорога, и это уже попахивало не беззлобной приятельской шуткой. Запоздало подумалось, что не стоило оставлять Фирро на берегу, у ее чехла надежный кожаный ремешок, тот сдюжил бы. Боялось же, что горловина мешочка могла раззявиться. Стало обидно и вместе с тем совестно опростоволоситься, потонуть на виду у родного дома. Но даже выбирая между страхом гибели и утери драгоценной Фирро, художник колебался, что поставить во главу.

Он бросил грести и дал себя уволочь вниз. Потребуется несколько мгновений, чтобы набраться сил, потом предстоит бой. Откуда-то сбоку прилетела мыслишка: что жутчее – утонуть или заживо сгореть? И следом за ней вторая: что подумает Зизи, когда придет ответ от маэстро Джованни по поводу рисунка Родинки? Сразу захотелось дождаться эпистолу и прочитать самолично… А под водой царил мутный сумрак, не лучше и не хуже, чем скакать опрометью сквозь густой туман. Дышать вроде и не хотелось, не представлялось обязательным. Тело послушно замерло, ожидая, куда кинут подводные демоны, обозлены они или сегодня уступят…

Флоренций широко повел плечами и рванул вверх. Течение крутануло, но не сожрало – выплюнуло ниже воронки. Он вынырнул в лучшем, поменее опасном месте, в стороне, ближе к заросшему темными соснами другому берегу. Имение возвышалось наискось – теплое, желто-сливочное, желанное. Он заметил фигуру: возле мольберта кто-то стоял. Наблюдатель не махал приветственно руками, не грозил пальцем.

Побитые рекой глаза не узнали раннего прогульщика. Купание и даже страстный бой со стихией сразу показались скучным, ничего не стоящим занятием, снова полезли в голову загадки. Листратов прищурился, сжал зачем-то зубы, как будто это могло помочь, и разглядел наконец Михайлу Афанасьича. Тот пялился прямо на пловца и не улыбался. Казалось даже, что ждал с опаской и нетерпением, удастся ли глупенькому выбраться из омута живым. Неуместное, подлое предположение придало сил, короткими рублеными саженками Флор поплылвниз по течению и вернулся к своему берегу далеконько от усадьбы, причем окончательно выбившись из сил. Измученный и стыдящийся мокрых портков, он пробрался мимо птичника, сарая, жилья для дворовых людей, под просторным балконом с видом на злодейку Монастырку. А когда обогнул угол своей мастерской, отмель уже пустовала.