Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 139 – Йана Бориз

Флоренций наконец додумался спуститься со своей находкой к реке и обмыть ее. Оно того стоило! О-го-го! Он присвистнул и задорно пристукнул одним каблуком о другой. В мокрой ладони каталась круглая жемчужина, ровная, черная, как спелая смородина.

– Вот так натюрморт! – выдохнул счастливчик, огляделся по сторонам, но никого не заметил. Он спрятал жемчужинку за пазуху, подумал и прихватил увесистый комок навоза целиком, завернув его в плотные лопухи. Сам же над собой посмеялся: – Приехал в Россию-матушку дерьмо в карманах возить!

День догорал приятной малиновой матовостью, облака благовоспитанно проводили путника до Полынного и там передали в руки сумеркам. Загадки лишь множились и становились сочнее день ото дня, но сегодняшняя хотя бы блестела драгоценным перламутром, а не обжигала прокаженным огнем. Ему вдругорядь недостало времени на разбор добытого в тайнике Захария Митрофановича, но уж завтра по свету засядет точно.

Листратов тишком пробрался на конюшню, там растребушил привезенные с луга «колобки», но ничего ценного более не сыскал. Посмеиваясь над самим собой, он скинул попорченную выходную одежду, скрутил ее в тугой ком, отправился к колодцу и, не жалеючи воды, облился. По коже продрал вечерний холодок. В одних холщовых портках ваятель поспешил в мастерскую через новую, отдельную дверь. Внутри скопилось дневное тепло, а снаружи уже полноправно распоряжаласьстылость. Набрав в ковш воды из бочки, он принялся скоблить свою находку. Жемчужина попалась великолепная: гладкая, переливающаяся на свету благородными всполохами. Вскоре она, отмытая, но все еще не без дурного запашку, устроилась в рюмочке, а та – в тумбочке рядом с двумя хрустальным сестрами.

Во дворе Михайла Афанасьич командовал маленьким отрядом из помещицы и трех девок: они воевали садовые клумбы, кажется, побеждали. Предводитель многословничал, войско преданно поддакивало. Мирный человек этот Семушкин, и Зизи с ним весело, покойно. Если у них все сладится, то Флоренций возьмет на себя смелость отпроситься-таки в Санкт-Петербург.

Он обошел свои пределы, в сотый раз принюхался, недовольно покачал головой и тоже отправился в сад. Оттуда вернулся с пучком душистых цветочков, в темноте они казались беленькими, но под надзором масляной лампы скромно пожелтели. Хотя имелось предположение, что это просто так лег свет. Цветочки устроились рядом с рюмочкой, после этого с ароматами все наладилось, вернее – окончательно испортилось, душная приторность примешалась к крепкому навозному напоминанию, но это уже неважно.

Засыпая, он думал про жемчужинку: кто ее потерял, при каких загадочных или будничных обстоятельствах, имело ли смысл искать хозяйку или проще забыть. Хотелось, чтобы она принадлежала юной и робкой деве. Вспомнились глаза Виринеи Ипатьевны – те блестели точно как черные жемчуга, но в конце концов ее образ вытеснила Александра Семеновна, и он пожалел, что в навозе не сыскался изумруд.

Если бы мысли имели плотность, то голова Флоренция Листратова к вечеру среды превратилась бы в вяз или даже дуб. Еще вернее – раскололась бы на несколько частей. Всю предшествующую ночь он пребывал во власти удивительных, фантасмагорических видений. Сначала Михайла Афанасьевич становился родичем Лихоцкого, их черты претерпевали метаморфозы, будто проминалась под руками податливая глина: у одного вытягивался нос, у второго раздвигались глаза – и вот уже братья. Потом Ярослав Димитриевич Обуховский восставал из мертвых и садился за стол рядом с Виринеей Ипатьевной, но та в свою очередь не желала подобного соседства и обзаводилась родинкой на носу, выпрямляла веселые кудри и превращалась в Прасковью Ильиничну. Леокадия Севастьянна утверждала, что жемчужинка принадлежит именно ей, и требовала отдать. Хуже всех вел себя Ипатий Львович: он желал заказать сразу несколько надгробий для своего, по его мнению, обреченного семейства, а также настоятельно рекомендовал озаботиться крестами для самого ваятеля и его опекунши.