Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 136 – Йана Бориз

– Так отчего же он так безбоязненно сидит в нашем кругу? Мы-то все помеченные, не так ли? А он свободен… был свободен, до того как…

– Ах! – всхлипнула Виринея Ипатьевна.

– Я понимаю, что вам угодно прояснить, – тем же суровым тоном пророкотал Янтарев. – Вы желаете знать, отчего Елисей Богданыч не боятся прилипчивого недуга?

– Именно так.

– А мы у него у самого спросим.

Все уставились на Бову Королевича, тот выпрямился, повел плечами, будто сбросил с них ненужное. Небеса действительно выдали ему завидную стать: тонкий в кости, рослый, но не из породы «перешибить хворостиной», а из другой – гимнастической, легкой, хищной.

– Прошу простить, господа, – начал он без толики слащавости, – я полагаю, что дворянин вправе сам выбирать, с кем и когда ему проводить отмеренные Господом часы и дни. Мне думается, что важнее быть рядом с друзьями, с теми, кто тебе дорог, когда им не больно припеваючи живется, когда над их домом тучи. И что плохого в том, что кому-то милее улыбка дорогих людей, нежели спокойствие и даже самое жизнь? Уйти и спрятаться – много труда не нужно. Найти в себе силы и стержень, чтобы поддержатьдрузей, – вот подлинная сила духа, кою стремлюсь в себе воспитать.

– Браво, – выдохнула Ангелина Сергевна. – Лучше не скажет и пиит.

– Преклоняюсь перед вашим великодушием, – пробормотал Флоренций. А Виринея Ипатьевна ничего не сказала, просто засияла звездочкой и опять стала подоблачной, недосягаемой.

Видя успех словесной эскапады, Бубенчиков тоже засветился луженым самоваром.

– А что касается заразы, то все в руцех Господа нашего. Как Он рассудит, так все и будет. Я не из новых, кто верой православной манкирует в угоду модам, я из самых крепких, кто на Господа уповает и держится в его руце. – С этими словами он победно посмотрел по очереди на Ипатия Львовича и Ангелину Сергевну, потом для полновесности своей риторики выпил залпом чашку и стукнул ею по блюдцу с весьма прегромким звоном.

На обратном пути Флоренций не торопился, ехал, разглядывая каждую кочку под копытами, потому что легче собраться с мыслями, если глаза не разбегаются на окружающие прелести. Солнце светило с сердечностью, как душевная соседушка, что испекла пирожки и угощала всю улицу. Когда Боголюбовское скрылось за холмом, а лес поредел, посветлел и закончился лугом, ваятель и вовсе спешился, взял Снежить в повод, дошел до высокого берега, присел на поваленный орех. Все валеты, дамы и тузы складывались в единый неприглядный пасьянс. Лучше бы эту колоду не ворошить, в ней едва не каждая вторая карта крапленая. Между тем он так не мог, попросту не умел, да притом беда сама затащила внутрь, сделала то ли двойкой, то ли шестеркой… Не то чтобы Листратов так уж желал в короли, но его толкали, не оставляли иных ходов.

На лугу дышалось сладко, глубоко, покойно, и он решил выгулять свою Фирро тоже. Снятый с шеи мешочек разомкнулся, нежный аквамарин засиял радужным перецветием в солнечных лучах. Ему более по вкусу лунные, но разнообразие тоже не повредит. На свету голубизны проступало меньше, она будто затворялась внутри. Зато яркость решительнее вычерчивала профили. Сейчас контуры представлялись просто обтекаемым человеком: одно колено преклонено земле, голова низко опущена, руки обнимают нагие бедра, власа дотягивают до плеч.