Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 160 – Йана Бориз

Доктор не удостоил его ни взглядом, ни жестом, ни даже шиканьем. Он орал, распаляясь все необузданнее:

– Задушить ты возжелала меня своею любовию! Страсть твоя – отрава. Мне в такой нет нужды-с! Убила! Вы только подумайте – убила Нину! Нину – светлого ангела, пред кем я бесконечно виноват! И после этого смеет твердить о некоей любови, страсти… Да я сам готов… сам готов… Вот что, господа. Это ведь она, преступная Леокадия, совратила меня не только с безгрешного супружеского служения, но и в отношениинесчастного Обуховского тоже все она… Она-с! Ведьма она-с! А я поверил, как дурак… Нажужжала-с!.. Навалила-с десять коробов!.. Я сложил уши ослиные с хвостом и получил преотвратительный скотный зад. В том заду и сижу теперь, нюхаю-с зловония.

– Полноте, сударь мой, полноте… Выпейте водицы, успокойтесь. После все изложите по порядочку. – Кирилл Потапыч вернулся в привычную ему роль добродушного домового. Его пугала неотвратимость апоплексического удара, что вот-вот случится с Добровольским, тогда уж не будет ни похвалы, ни денежной премии за раскрытие злодеяния. Следовало обо всем расспросить, причем главное – убийство этой самой Нины. Лепра об эту пору ушла за кулисы. Он протянул доктору стакан воды и добавил затертую фразу, кою сам же более всего ненавидел: – Днесь уж все одно ничего не поправить.

– Так ты меня и не любил? И не полюбишь? – вдруг произнесла низким грудным голосом Леокадия Севастьянна. Стоя у окна, на светлом его фоне она и сама посветлела, похорошела.

– Я тебя ненавижу! Проклинаю! – выкрикнул доктор, отшвырнув недопитый стакан. – Ты противна мне своей навязчивостью, своей всепонятливостью, своим умничанием. Мне нужна женщина земная-с, живая-с, а не многомудрыя змея. Ты же опутываешь меня арканом, неволишь. Не хочу я этого и никогда не хотел! Просто сил недоставало оттолкнуть, отлепить. Ты помешалась на мне, ты юродивая. Сама же мне отвратительна и не хочешь этого замечать, невзирая на весь свой ум.

– Довольно уже, любезный. Мы достаточно наслушались хулы, пора и честь знать. – Флоренций снова попытался урезонить доктора. Его остановила сама госпожа Аргамакова:

– Ах, оставьте, Флоренций Аникеич. Эта трагедия недостойна вашего великодушия. Если Саввушка не желает больше моих ласк, моей любви, моей преданности, то к чему мне ваше заступничество? – Она желчно рассмеялась. – Какая насмешка судьбы, что именно вы, кому я желала лишь добра, сломали мне всю игру. Вы жестоко не дали мне времени все расставить по местам. Я придумала прекрасный ход, как сделать всех счастливыми и беззаботными. Так что вы сами виноваты.

– Вот так натюрморт! И в чем же я, по-вашему, виноват? – удивился художник, но ораторша не слушала его. Теперь она обращалась к одному Добровольскому:

– Ты сказал, Савва, что я безумная, юродивая. Ты сказал, что мне недобиться твоей любви при всем старании. Если это так, пусть, я буду и поступать как юродивая. Без твоей любви мне нечего более здесь делать. Я любила и люблю тебя одного. Эта любовь сильнее и важнее меня. Мы созданы друг для друга – я продолжаю на том стоять. Но если ты не прозрел, то зачем мне мучиться понапрасну? Скажите, господа, зачем? – Она обвела присутствующих пьяными бессмысленными глазами, у Флоренция отчего-то защемило в груди, Кирилл Потапыч развел руками.