Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 66 – Йана Бориз

Между тем ни в темной его ипостаси, ни в светлой не удавалось доподлинно распознать, что именно высечено. Мятая стрелка тянулась от верха до низа – оно вроде хребта. Сбоку бугорок – плечо, или котомка, или сложенное крыло, или склоненная макушка. Снизу петелька и три волнистых завитка. Прозрачная голубизна сгущалась от наружности к центру, там неоднородная материя отливала контуром спрятанной в глубине рыбки. Сколько он себя помнил, все время тщился разгадать силуэт и дать тому некое название. Не удалось. Разгадать не удалось, а название придумалось само собой – Фирро. В имени оном не наличествовало смысла, да разве он обязателен? Лет семи или осьми от роду – он тогда уже умел читать-писать – приснилось ему это странное словечко. В ночном видении мальчикпосетил чужой мир, где таинственные, но могучие существа говорили на непонятном языке. «Фирро» означало «солнце». Тот сон являлся не единожды, по крайней мере, тогдашняя нянька Лукерья шепотком делилась с барыней, что ночь через ночь Флорушка подскакивал на постели, садился с закрытыми глазами и много, бессвязно бормотал. Слова не нашенские, а будто и со смыслом.

Когда он вырос, все это минуло и забылось. Осталось только слово «Фирро» – единственное из всего потусонного мира. Он часто его повторял, пока мастерил лук или неумело сколачивал первые подрамники. Повторял, повторял и вдруг заметил, что на каждую репетицию амулетик вроде мерцал нутряной искоркой. Тогда и придумалось назвать его этим именем. Оно вдвойне нравилось тем, что начиналось с той же самой буквы Ф,вроде тайно предначертанный знак.

Подросший Флоренций нечасто вспоминал про таинственный мир, куда его пускали во сне, но и не забывал напрочь. С Фирро же он не расставался, памятуя о том единственном отцовом письме, что хранилось в заветной шкатулочке Зизи. Имелся ли прок от оберега или нет, но судьба часто и широко улыбалась его владельцу.

Теперь он сидел, уставившись в ночь, изредка гладил пальцем хладный аквамарин, размышлял. Предметом служила жуть. Удручающее происшествие выпадало из привычных и правильных рамок, давать ему оценку представлялось непростым.

Итак, могло ли сложиться, что на островке горел не господин Обуховский, а некто другой? При известной доле ловкости – вполне, ежели ему потребовалось исчезнуть: сжег бумаги, дождался первой почтовой кареты, вышел к воде, перекрестился и шагнул мимо костра. Вполне можно устроить, циркачи и цыгане вытворяют еще не такое. Однако где он взял тело, чтобы выдать за свое собственное? Неужто убил?.. М-да, мог и убить. Выбрать схожего по конституции, задушить, переодеть в господское платье и отправить в огонь, едва показалась на пригорке морда коренного.

Выходило, господин Шуляпин вовсе не таков выдумщик. Восхваляемый же художником глаз ни в коей мере его не подводил: крестное знамение Обуховский клал самолично. Но к чему сей театр?

Флоренций потрогал Фирро, и аквамарин заметно поголубел на лунном свету. Так часто случалось, когда голова полнилась идеями. Более того, если придумки нравились амулету, он теплел, в противном случае – холодел.На этот счет имелось не одно наблюдение. Они подтверждались ошибками, так что не стоило травить бедный кусочек камня излишними подозрениями, однако… Сейчас аквамарин ожег палец льдом.