Книга Жирандоль, страница 125 – Йана Бориз

– Керемет![67]Варенья наварим, меня Варвара-татешка[68]научила, – приговаривала Рахима, одной рукой поправляя объемную ивовую корзину, а другой подталкивая вперед сонного, измазанного ягодным соком Нурали.

– И насушить можно, зимой с чаем хорошо, – добавила Ак-Ерке. Обе ее руки оттягивали корзины: тяжелые, а нести в радость.

Не доходя до Вишневки они споткнулись о крики и шум, которым в такое время, да еще в выходной, вроде бы не место. Свекровь испуганно прижала к себе черную щетинистую головку внука.

– Апырмай![69]Кого еще шайтан[70]принес на нашу голову?

Ак-Ерке прибавила шагу, хоть сил оставалось едва-едва. Чем грозило это оживление? Неужели опять аресты?

– Война, бабоньки, горе-то какое! – Из-за крайнего плетня высунулась долгоносенькая Катька, запричитала: – Ты что ж, Рахима, не слыхала? Война у нас, немец, гадюка, напал. Киев бомбит, сволочь.

– Апырмай! – Рахима присела на завалинку, безвольно обмякла под Катерининым криком. – Айбар, балам.

– Бисмилля! Что вы говорите, теть Кать, – встряла Ак-Ерке и осеклась: в деревенских окнах горел свет, возбужденные сельчане толпились во дворах и на улицах.

Значит, это правда. Радость от полных ведер ягоды, от бессовестного обжорства, от прелестного летнего дня в лесном чреве мигом улетучилась. Война!

Дома их ждал Айбар, приехал на попутке с поля, едва услышал страшную новость:

– Анам[71], Кобелек! Меня забирают на фронт.

Привычный мир рушился, никто даже не оглянулся на растоптанные мечты о новых расписных кесешках[72]и медном самоваре, чтобы распивать чай в саду, как в свое время русские купцы. Колхоз формировал новые звенья. Джигитов забирал военкомат, на их место становились жены, сестры, матери. Урожай убрать толком не удавалось – ни рабочих рук, ни техники. Эвакуированные подтягивались из центральных частей России, Украины, Белоруссии, но толку от них пока было мало: все бабы да малые дети. Квалифицированных механизаторов, чтобы починить тот же трактор, не найти днем с огнем, а если приедет злой усатый техник из соседнего «Первомая», то сразу начинает орать, что запчастей нет, а из лошадиного навоза ему шестеренку не выстругать.

Ак-Ерке скучала по матери. Она сблизилась со свекровью, ценила заботу о Нурали, но все равно тянуло хоть на минутку прижаться к родным мягким коленям, к пахнущему кислым молоком переднику, представить себя маленькой, чтобы ни за что не отвечать, не слышать и не думать. Рахима это чувствовала и обижалась. Она хотела видеть в невестке родную дочь, а не вежливую рабыню. Потому и рассказывала много о себе, о нищем детстве, о дремучих нравах степи, о некогда богатом доме бая Алтынсары. Ни с кем прежде не делилась, опасалась, а тут вдруг подумала, что может не увидеть больше Айбара, не дождется, пока вырастет Нурали, – и что тогда? Кто пронесет правду о роде через полынные степи и поросшие колючим кустарником холмы, кто сохранит ее в заводских цехах и колхозных конторах? А без правды нельзя, так предки завещали.

Августовская жара не больно укусила и спала равнодушным сентябрем. В полях осыпались хлеба, а молодые сочные мужики томились на железнодорожной станции под Акмолинском, прели в новеньких гимнастерках и неразношенных сапогах. За поворотом надрывался трактор, чихал забитым двигателем. Иногда доносились звонкие женские голоса. Бабы в поле – смехота. Какая с ними жатва? Погубят, как пить дать, погубят урожай. Мужики недовольно сплевывали и отворачивались, покрытые заусеницами трудовые руки просились на выпас, как застоявшиеся в стойле кони. Страда – самая желанная и самая страшная пора. На нее возложены надежды целого года. Нет у сельчанина другой такой радости, как богатый, крепкий хлебород, чтобы долежал до следующей весны зернышко к зернышку, без щепотки плесени, без мышиных какашек. Профукать уборку, сидя возле промасленных вагонов на выгоревшей за лето траве, – худшее наказание, потому что бесполезное, намного хуже фронта. На передовой хоть умереть можно, тогда не обидно за просранный урожай, а возле вагона ни погибнуть, ни прославиться.