Онлайн книга «Жирандоль»
|
– Местные говорят, что может и неделю пуржить. – Ну и… Снаружи раздался стук и шуршание. Все подобрались к двери, замерли. Через время постучали уже по створке, отчетливо и внушительно. Отлегло: не придется ничего ломать, прибыло избавление от плена. Прошло не меньше получаса, прежде чем затвор упал, дверь распахнулась. На пороге стоял аксакал с неизменным осликом. – Что? Не открывать? – Он добродушно посмеивался. Мужики втащили его внутрь вместе с лоскутами метели, начали отряхивать от снега ветхий тулуп, бабы побежали разогревать самовар: – Ущучил, батя! – Спасибо, отец, выручил. – Дай Бог тебе здоровья! – А я говорить: повнутри керемет. Так открывай. – Старик показал, как славно открывалась бы дверь внутрь. – Бери кар[88], пей чай, кушай, спи. Все. До весны они чистили перед сном крыльцо по очереди, еще и ночью выходили. К отхожему месту протянули канат, а потом и вовсе перестали туда ходить в буран, справляли нужду за углом. Летом все перестроили по указке местных: двери вовнутрь, проходные сени в скотник, сени побольше для птицы и молодняка. Следующую зиму уже жили по-человечески. Женщины понемногу занялись огородничеством, мужики поставили тыны, домов построили побольше, скоро у каждого семейства завелась отдельная крыша. Казахи – доброжелательные и гостеприимные хозяева. Они делились не только знаниями, но и хлебом, скотом, учили ловить рыбу бреднем, топить печь сушеным кизяком, делать простоквашу из верблюжьего молока, которую здесь называли шубат. Поначалу пришлось поголодать и похолодать, но ничего, никто не умер. А потом построили лавчонку, школу, сельсовет, и стала у них жизнь не хуже, чем у других, тех, кто остался в России… Сенцов на цыпочках вернулся на кухню, вскипятил воду, заварил ромашку. Он привык пить ромашковый отвар во время долгой, страшной дороги из Курска в Акмолинск. Чая не было, о кофе никто не заикался, а ромашка росла на железнодорожной насыпи. Конвоиры от нечего делать собирали ее на долгих, иногда недельных стоянках, притаскивали переселенцам. Пусть побалуются, не жалко. Они и кислые дички приносили, и паслён, но такой корм способствовал не сытости, а поносу. Но ромашка помогала, снимала спазмы, облегчала непроходившую головную боль. С тех пор он и привык. В том злополучном вагоне ехали битком казаки, ничего не понимавшие крестьяне и несознательные элементы, такие как он сам, Пискунов, Тоня и Липатьев. Платон от нечего делать перечитывал матерные надписи на дощатой перегородке, дышал на замерзшие пальцы. Он вспоминал далекий 1912-й, когда ехал на каторгу. Тогда казалось, что жизнь окончена, что на него обрушилась водопадом вся накопленная в мире несправедливость. Ха-ха-ха! Как бы не так. Знал бы он тогда, что еще предстоит, совсем иначе смотрел бы на то шутовское испытание. И не пренебрег бы Ольгиной рукой. Глядишь, жизнь сложилась бы иначе. Советский состав оказался не в пример хуже царского. Деревянные полки поломаны, местами вовсе выбиты. Как спать? Никакого разделения на мужское и женское население, никаких интимных кабинок, умывальников и тазов, хоть в том ехали каторжане, а в этом – обычные советские люди, неосужденные, за которых власть решила, что им почему-то надо сменить место жительства. Н-да… Обещанные баранки становились все черствее. |