Книга Жирандоль, страница 134 – Йана Бориз

Дорога заняла четыре месяца; на лошадях, как в старину, вышло бы быстрее. После казни Ивана Никитича его вдова перестала есть и стала ходить под себя. Сенцов пробовал просить, чтобы ее ссадили, поместили в больницу, но от него грубо отмахивались. Через месяц она умерла. Просто не проснулась и лежала в своем изгаженном углу распухшая и холодная, как и положено лягушке, которую вытащили из пруда и отправили в засушливую степь. Солдаты забрали тело, не позволив похоронить по православному обряду, Тоня вымыла пол, как смогла, и состав покатил их дальше с длинными тоскливыми остановками под солнцепеком, под дождем, что проливался сквозь нелатаную крышу вагона, под равнодушной луной, которой они не видели.

Их выгрузили в голой степи под Акмолинском, на горизонте маячили всадники в длинных халатах и крошечных шапочках на головах, баловались джигитовкой, но поближе подъезжать боялись.

– За мной шагом марш. – Командир повел близоруко щурившихся на ослепительное степное солнце, изнуренных дорогой, спотыкавшихся людей куда-то в пустоту, где не намечалось даже признаков жилья.

Но они радовались уже тому, что могли дышать этим бесконечным светом, полем, желтыми лопухами, слушать стрекот кузнечиков и насмешливые крики улетавших на зимовку уток.

Через час впереди показалось несколько войлочных домиков и большая полевая палатка.

– Вот здесь будете жить. А вот ваш председатель – Абылай Кенжебаевич. – Начальник состава показал на спешащего к ним низкорослого круглоголового человека с узкими внимательными глазами.

– Просто Абылай. Или Абылай-ага. – Председатель протянул командиру руку. – У казахов по отчеству не принято… Здравствуйте, товарищи, – обратился он к переселенцам, – добро пожаловать в советский Казахстан, мы с вами станем строить новое поселение, и дай Аллах ему процветания и богатства.

Начальник состава сурово свел брови при упоминании Аллаха, но промолчал. Приезжих помыли в бане, сварганенной в одном из войлочных домиков, которые назывались юртами. Топили по-черному, и баня получилась знатной, хоть и по неизвестному рецепту. Обливались из ведер ледяной колючей водой. На вкус она оказалась сладковатой, будто похрустывала. Вечерять уселись прямо на улице, расстелив кусок кошмы, а ночевать пришлось в палатке, набившись битком, как дровишки в поленнице у рачительного хозяина. Иначе никак: ни одеял, ни матрасов – только соседские бока для обогрева. Старая казашка принесла им лепешек, сушеного творога, скатанного в кислые шарики (здесь его называли «курт») и вяленого мяса.

– Бисмилля. – Она подняла к небу желтые глаза под набрякшими веками. – Кушай нада. Больная кумыс пей, – и на землю шлепнулся бурдюк с кислым молоком.

– Это что за мясо? – спросила Аксинья. – Вкуснятина!

– Полгода впроголодь, теперь любое мясо – вкуснятина. – Кондрат тоже протянул беспалую руку к тонко нарезанной колбаске – по прозрачному, сдобренному по краю янтарным жирком кусочку каждому, чтобы всем хватило.

– Жылкы ет[89], – пояснила старушка.

– Ага, зрозумило[90], – хмыкнул Степан, протягивая кусочек своей жене.

– Лошадь, – сзади подошел председатель.

– Как лошадь? – Аксинья испуганно отдернула руку. В темноте послышались недовольные хмыки, кто-то перекрестился.

– Мы… лошадятину не жалуем, – робко призналась старая Марфа.