Книга Жирандоль, страница 133 – Йана Бориз

Платон боялся поднять взгляд на Тоню. Она сидела, приоткрыв рот, грудь тяжело вздымалась, казалось, в ней бушевали рыдания, не смея выйти наружу и потревожить неуверенное хрупкое спокойствие свидетелей побега. Как ей сказать, что теперь она осталась один на один с жизнью на роковом ее повороте? И что он готов ее поддержать, как сможет? А зачем говорить? Ведь она и сама это знает, всегда знала. Просто помолчать рядом, подышать в унисон – этого вполне достаточно.

Через два часа поезд остановился.

– Ну что, шакалы, молчите? – Грозный капитан рывком отодвинул створку ворот и заорал, обильно приперчивая крик матом. – Пособники! Контра! Дали смыться ублюдкам! Помогали еще небось! Всех расстреляю, суки, падаль кулацкая, царское отребье!

Попутчики вжали головы, отворачивались, в глазах метался страх. В кривые щели вползла темнота, по полу засквозило. Конвойный вызвал двух старшаков и увел с собой. Каши не дали, сухарей тоже. Потекло душное ожидание: никто больше не приходил, не вытаскивал, не допрашивал. Сенцов знал, что подозрение в первую очередь падет на него, и пытался выдумать отговорки. Они выходили недопеченными, корявыми. Он не так боялся сгинуть на этой никому не известной станции, как оставить Тоню одну с больной старухой и недорослем на руках. Надо как-то извернуться, что-то наплести.

Ворота скрипнули, пропуская красноармейцев.

– Родственники беглецов, на выход, – грозно скомандовал прокуренный голос.

Платон встал, протянул Тоне руку, хотел помочь подняться Екатерине Васильевне, но Васятка его остановил легким прикосновением к плечу, мол, не стоит, пусть посидит. Они влились в тоненький ручеек таких же несчастных и поплелись к выходу. Красноармеец спрашивал у каждого имя, сверялся со списком, подсвечивая себе фонариком, и пропускал наружу, подталкивая по ссутуленным спинам.

– Фамилия? Кому родней приходишься? – гаркнул в лицо.

Сенцов второпях пробурчал имя, фамилию и замолчал, засомневался, к кому же себя причислить – к Пискунову или к Липатьеву. Неуверенно назвал Ивана Никитича.

– Кто ты ему? Работник? Таких не велено пущать. Отойди, не загораживай проход. – Грубая рука схватила за предплечье и оттащила вправо.

Тоня промелькнула рыбкой, растворилась в уличной темени. Платон немного помялся и вернулся к Екатерине Васильевне. Через час с небольшим ушедшие потянулись назад, зажимая рты руками. Пришла и Антонина в обнимку с притихшим сине-серым сыном. В остекленелых глазах застыл вой:

– Их всех поймали… И Алексея, и батюшку… Всех расстреляют на рассвете… Нас позвали проститься. – Она скривила рот, лицо передернулось судорогой: – Не надо маменьке говорить.

– Как? – он растерялся. – Сразу на расстрел? Эт-то что за…

Она беззвучно кивала головой и дрожала, правой рукой прижимала к себе Васятку, а левой закрывала ему рот. Сенцов порывисто встал, шагнул к выходу, но тут же вернулся на свое место, сел на пол, обняв колени. Что он мог сказать, сделать? Пожалуй, единственно возможное – просто находиться рядом. Горло пересохло, но добрести до фляги с водой не доставало сил.

На рассвете где-то неподалеку громыхнуло, и все. Через пару часов состав тронулся. В душном вагоне кружили подавленное молчание и редкие всхлипы, натыкались на посеревшие лица и судорожно сцепленные руки. Люди не говорили о случившемся. Всем хотелось жить: хоть в пустынном неведомом Казахстане, хоть на луне, но жить.