Книга Жирандоль, страница 154 – Йана Бориз

– Когда я смогу поехать домой? – Августина попробовала сесть на кушетке, но голова закружилась, и она с печальным охом упала на клеенку.

Рыженькая красотка с трудом отодрала форточку от ревнивого окна, впустила в палату запах половодья и влюбленности, как будто в этом мире не злобствовала война и давным-давно отбушевали бураны.

– Домой? Через две недели. Край – десять дней. – Слова докторицы звучали совсем неопасно, словно сквозь вату: приятно, прохладно, убаюкивающе. Запах отбеленной чистоты успокаивал, отодвигал непонятные формулировки за клеенчатую ширму.

– Нет. Мне недозволительно. Пропускать работу – это ж лучше помереть.

– Здесь я решаю, кому жить, а кому… – Во врачебном голосе просквозила неприязнь.

Оставаться под синеватым больничным потолком сразу показалось страшным испытанием, хуже, чем боль и тряска.

– Мне бы домой поскорее, к деткам.

– Куда вы собрались, Пахомова? Вы даже до палаты сами не дойдете. – Инесса укоризненно покачала красивой головой с накрахмаленным довоенным колпаком, сидевшем на кудрях как неуместная, выдраенная слугами белоснежная корона, с заломами, о которые можно порезаться. Августина давно не видела такой непрактичной белизны. – Я выписала препараты, сейчас Тамара сделает вам укол.

Она взяла колокольчик и позвонила, точь-в-точь как барыня в великосветском поместье, правда, сама Гутя таких в своей жизни не видывала, но матушка рассказывала, что так себя вели помещики до революции.

Августину увезла на каталке пожилая Тамара в низко повязанном на лоб платочке, как у монахини.

В палате оказалось жарко и сдобно. Кисло пахло дрожжами, как будто где-то под кроватью настаивалось тесто. Небольно ужалил шприц, теплой истомой навалился сон. Впервые за девять месяцев ей некуда спешить, вскакивать ни свет ни заря, будить, стряпать, доить и убегать. Она выспится. Под натиском этой преступной мысли попрятались заботы о детях, о школе, об овощехранилище. Ей судьба выспаться. И уже сквозь сон она додумала плохое окончание своей бессовестно-радостной мысли: а может статься, и умереть. В сумерках, которых она толком не видела – только миг через опущенные ресницы, и снова в сон, – к кровати подошла давешняя медсестра, оголила руку, поцокала языком и что-то вколола, а потом еще что-то непонятное сказала прохладно-высокомерным голосом докторица.

…Инесса вышла из палаты и прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. От надоевшего чая в горле сгустилась горечь. Надо бы поесть нормально и поспать. От недоедания болела голова, мешала думать, закладывало уши. От недосыпа слабели руки, она словно переставала их чувствовать. Пока держала стакан с горячим чаем, вполне осязала каждый пальчик, фалангу, ноготок, а как только брала холодное острое железо, вредные конечности будто немели. Лучше бы наоборот.

Она бессильно опустила руки вдоль тела и стала наигрывать пальцами по халату. В далекой санкт-петербургской гостиной зазвучал Штраус. Так прошло две или три минуты.

– Инесса Иннокентьевна, все готово. – Перед глазами расплывалось озабоченное лицо Тамары. – Роженица на столе. А вы-то в состоянии?

– Ребенок ждать не будет. – Инесса глубоко вздохнула, задержала воздух в грудной клетке, погоняла туда-сюда по телу, заставила взбодриться. – Пойдем.

Они пошли гуськом в дальний конец коридора, зашли в маленький бокс, где стояли на печке чаны с кипятком. Тамара наполнила тазы, Инесса схватила щетку и стала безжалостно намывать руки, вгрызаясь коротко остриженными ногтями в скользкую рыбешку дегтярного обмылка. Сестра вытащила из кипящей кастрюли щипцы, скальпель, ножницы.