Книга Жирандоль, страница 169 – Йана Бориз

– Какой казачонок славный, – хвалила его наставница, многодетная Феня, потерявшая на фронте мужа и брата, оттого вечно несчастная, с затравленным взглядом, но работавшая ударно и за мужа, и за себя, и, пожалуй, даже за брата.

– Да, въедливый. Бывалый фронтовик, контужен, ранен. – Лев Абрамыч что-то помечал в блокнотике и близоруко щурился: за годы войны он почему-то стал совсем плохо видеть, то ли от ночных бдений над чертежами, то ли от нелеченых простуд, то ли просто от нервов. Жена-врач научила искать корни не на поверхности, так что теперь он верил, что причину и следствие могут разделять широкие переполосицы, вовсе не имевшие отношения к делу.

Айбар страстно полюбил город, завод, даже общежитие, где всегда находилось с кем поспорить, помечтать и покурить. Он совсем не тосковал по уединенной жизни в хибарке Рахимы с земляным полом, по лежанке с большеглазой Ак-Ерке. Только Нурали все никак не получалось забрать.

Весной приехала Антонина, ей следовало показаться городскому врачу, вот и его навестила по пути, с пирогами и домашним вареньем. Он обрадовался, как родной тетке, потащил на завод хвастаться, знакомить с приятелями. Проходя мимо доски почета, Антонина остановилась и охнула:

– Авербух, начальник цеха. Это ж его жена меня резала, Катьку на свет Божий вынимала. Я ее фамилию навсегда запомнила.

– Ну точно, Тоня-апай, его жена врачом работает, – подтвердил Айбар.

Ему живо вспомнился холодный мартовский вечер, сиденье за дощатой перегородкой с теплоглазой кудрявой сиделкой, юной и прекрасной, как с обложки импортных папирос. Как давно это было и как недавно. Катюха уже вовсю спорит, пререкается, баловница растет и умница, каких эта степь еще не видывала. Новое поколение строителей коммунизма, тех, кто не запомнит войны, людей без изуродованных, вывернутых наружу душевных рубцов.

– Так ты привет ей передай от меня, она вспомнит, часто ль старухи рожают-то. – Тоня хихикнула. – И варенье передай, а я тебе еще привезу. Из огорода, пользительное.

Айбар не пожалел варенья, все равно не собирался его есть, хотел отвезти сыну, хоть и не знал, когда выпадет случай. Он остановил вечером Льва Абрамыча возле проходной. Тот пыхтел под грузом некстати вышедшего из строя тяжеленного агрегата, взваливал его на плечо и тут же, крякая, снимал, обнимал, пробовал утащить на весу.

– Помочь?

– Вот, сломался, попробую разобрать и починить. – Инженер поставил ношу на пол у проходной, вытер вспотевшие очки.

– Давайте… того-самого… вместе. – Айбар ловко ухватил за ушко, Лев взялся с другой стороны. Так выходило легче. По дороге вылилась наружу история «пользительного» варенья и девочки Кати.

– Ну, поедем со мной, сам отдашь и сам расскажешь. – Лев Абрамыч кивнул на притормаживавший автобус. – А то мне по лестнице не допереть одному. И я, чес-слов, запутался, кто кому какая родня.

На самом деле таких историй в послевоенном Акмолинске были горы, и кучи, и холмы с пригорками. Люди роднились по праву есть один хлеб, волочить одну ношу, а вовсе не по крови или фамилии.

Лев, Инесса, Ася, Броня и Герман занимали две комнатки в бараке, стыдливо спрятавшемся за фасады Революционной улицы. С мостовой к нему вела тропка между двумя домами поавантажнее, заканчивавшаяся деревянной аркой без ворот. В одном квартале справа несла повинность Старая площадь – свидетельница всего недолгого прошлого уездного городка. На ней собрался маленький хор действительно красивых домов дореволюционной купеческой архитектуры, нынче засиженных шинелями и гимнастерками.