Книга Жирандоль, страница 170 – Йана Бориз

Халупу Авербухов поддерживали за обе руки товарки, такие же неказистые и не доросшие до приличной высоты, с низко свисавшим с крыш тесом и больше походившим на бруствер цоколем. Одна комната днем служила гостиной, а по ночам превращалась в супружескую спальню, второй выпала судьба понадежнее: она круглосуточно оставалась детской, с письменным столом, книжной полкой, сколоченной Львом из старого шифоньера, который не влез в комнату, когда туда запихнули аж три кровати. Теперь от шифоньера осталась только одна секция, зато самая важная, с погрызенным зеркалом на внутренней стороне, так что жаловаться не приходилось. Вещей у них все равно мало, и так вместятся. Диван, а по совместительству и супружеское ложе, накрывало лоскутное одеяло-покрывало – подношение одной из постоянных пациенток, почти калеки, но не выпускавшей иголки из пальцев. Инесса ее лечила изо всех сил, и одеяла множились, покрывали уже и кроватки, и даже табуретки. Только шерсть следовало набивать свою, но здесь уж помогали прочие немощные – из колхозов, где с баранами попроще.

Первой, кого увидел Айбар, оказалась та самая распрекрасная сиделка. Она чуть повзрослела с их последней встречи и стала еще красивее: заострились скулы, больше не смешил нос, на котором зайцами на бревне деда Мазая собрались все веснушки с лица, словно собираясь переплыть с правой щеки на левую. Агнесса тоже его узнала, вроде даже обрадовалась.

Инесса не помнила Антонину, слишком много через ее руки прошло измученных женских утроб, недоношенных детенышей, швов, слез и выкидышей.

– Нет, не вспомню. – Она равнодушно открыла банку с вареньем, понюхала. – А и правда замечательно пахнет. Садитесь чай пить.

– Да как же не помните? – Гость не соглашался, требовал напрячь докторскую память и вытащить из недр случайный, малозначимый образ. – Ей было сорок восемь. Понимаете? Того-самого… сорок восемь. У нас в ауле бабушками раньше становятся. А ее мужу пятьдесят семь! Вообще шал… старик… А она родила!

– Да у нас раз в квартал попадаются старородящие. Казашки – те вообще молодцы. Они помногу рожают, вот и продлевают репродуктивный возраст. Только рахита много у новорожденных.

– Но Тоня-апа не казашка, неужели не вспомните?

– Да нет же, даже пытаться не стану. Мне бы диагноз, аномалии беременности.

Ее память и так хранила много лишнего. В поезде из Мелитополя простушка рожала с ягодичным предлежанием. На ходу, без акушерки. Только малахольный проводник в помощь. На станции не высадить, состав на путях застрял. Перенервничала тогда: препаратов нет, инструментов нет, даже шприцов нет. Зашивать пришлось шелковыми нитками и потом трястись, чтобы не загноилось. Обвешанная украшениями дама вытащила нитки из своей юбки, а другая дала простую швейную иголку. Все как попало стерилизованное, и младенец недоношенный. И молока у мамочки не было.

Инесса перебирала рельсы давно отзвучавшей дороги. Тот ребенок уже скоро в школу пойдет, а она до сих пор держала его за ножки вниз головой, красного, бездыханного, шлепала по крошечным сморщенным ягодичкам и требовала: «Кричи… Ну же, вдох… Кричи!» И он закричал. Ни веса, ни роста записать не смогла, только пульс. Трижды рожали в дороге, и каждый раз звали ее помогать. А ведь когда-то она считала, что самые страшные условия ей встретились в памятный день знакомства со Львом, у него в коммуналке на Петроградской, когда Берта произвела на свет Сарочку.