Книга Жирандоль, страница 171 – Йана Бориз

– Ладно, Иннуль, не помнишь, и все. Зато я помню тех детишек, с которыми вот его оставила. – Агнесса рассмеялась и показала на Айбара. – И он сидел с ними на полу, кормил, сказки рассказывал.

– Ага, бросила мне чужих детей и говорит, того-самого… следи за ними. – Он тоже улыбнулся. Тепло общего воспоминания ударило током, закружило голову.

Свет малинового абажура над круглым столом стал мягче, в цвет варенья, а Лев Абрамыч в домашнем фланелевом халате и войлочных тапочках на босу ногу уже не пугал, не казался таким грозным и всевидящим. Фронтовик рассказывал про Украину, которую прошел от берега до берега. Нет, в Мелитополе не случилось воевать, зато Харьков, Сумы и Чернигов освобождал, все улицы выучил – и старые названия, и новые.

– У меня в Белоруссии сестры… остались, – помрачнел Лев. – Как узнать их судьбу? Каждый день думаю, ответа нет.

Инесса опустила глаза, Ася выпорхнула из-за стола, якобы побежала к детям по неотложной надобности, будто домашние задания у них остывали или, наоборот, вскипели уже.

– А они… евреи?

– Конечно, евреи. – Лев сердито посмотрел на гостя, тот замялся, покраснел. – Местечко немцы разорили, соседей заживо закопали… под Могилевом. Мне соседка одна написала, ее в гетто угнали, там голодом морили, потом в Германию отправили. Но не довезли, наши поезд отбили. А то и их бы не стало. Так вот, в гетто сестер не было. Как искать?

– Вы хотите, чтобы я… того-самого… однополчанам написал? А они дальше? Давайте, я могу. – Айбар обрадовался, что его фронтовая служба не закончилась, что может быть полезен этим умным сострадательным людям.

– Точно, напиши! – Из детской вынырнула Ася, задорная, оптимистичная. – Раз их никто не видел, значит, живы.

– Живы, Левушка, – эхом отозвалась Инесса, но тем же тоном, каким говорила, что не помнила Антонину и ее роды.

– Надо… того-самого… писать, искать, Лев Абрамыч. – Айбар тоже внес свою неуклюжую лепту и тут же засобирался домой. – Спасибо вам, вы отдыхайте, я пойду.

Он вышел под звезды, только набиравшие силу. Долгие шаловливые сумерки играли в прятки с настоящей ночью: то подпустят темноту пониже, то снова прогонят. Домой не хотелось. Под ногами беззлобно чертыхались отлетавшие камешки, в соседнем проходном дворе пьяная компания распевала фронтовые песни: «Катюшу» и «Темную ночь». Наверняка там найдутся заводчане, позовут и его к себе в круг. Встречаться с людьми не хотелось, любые встречи приводили к воспоминаниям о войне, о товарищах, кто где воевал, под чьим началом, куда заходил, и в конце скатывались к обязательному перечислению потерь. Этот вечер не располагал к прошлому. Пришла пора захлопнуть печальную страницу и открыть новую: с работой, учебой, строительством веселой жизни без войны и без горя. «Надо бы оформить развод. – Мысль закралась сама собой, раньше он ни о чем таком не думал. – Надо бы спросить у Иваныча, как это делается». Он впустую прочертил среди общежитских кварталов три или четыре спирали, посидел на завалинке перед сломанным стареньким домиком, от которого осталась только кирпичная печка и трухлявый фундамент. Вот так, домик сломали на дрова, а корни не выкорчевали, оставили торчать как напоминание о чьем-то детстве. На этом месте вырастет новая многоэтажка с чистыми окнами, и в одном из них, возможно, будет улыбаться его собственное лицо.