Книга Жирандоль, страница 88 – Йана Бориз

– Эй, красноармеец Сенцов, о чем замечтался? Винтовку почистил уже? – окликнул новый командир, кажется Белоконь, с ним не успели толком познакомиться.

В случае победы Деникина не только Ольге, но и ему самому места в Курске уже не достанется: беляки не станут чествовать красноармейцев. Тяжелые бои шли по всей стране, помощи ждать не приходилось. На Восточном фронте бились с Колчаком, на Дону – с Красновым, здесь, на Южном, каждый день оплакивали товарищей и бросались в пекло, раздуваемое деникинцами. Третьего октября руководители РККА назначили харьковское направление главным, началось контрнаступление. Платон уже потерял счет собственноручно убитым. Теперь самому казалось стыдным, что печалился о погубленной душе какого-то замарашки Луки Сомова, о пучеглазом грабителе, которого отправил на дно Тускари. Его документы он предварительно сжег, и теперь даже имя вспоминал с трудом, что-то нерусское вроде Мусы или Масаи. К концу октября освободили Орел, Буденный вышиб противника из Воронежа. Дышать стало полегче, Ольга снилась почти каждую ночь, а Тоня отступила на задний план, спряталась за плечом Липатьева, который невзначай попался на глаза в одном из длинных утомительных переходов.

В конце ноября Курск перешел к красным – «к нашим», как теперь говорил Платон. Он непредсказуемо привык к этому уютному местоимению. Наши – оно всяко потеплее. Вокруг навалом леденящего горя и смерти, так что язык сам тянулся к теплым словам. Перед Рождеством его отпустили на побывку домой. Веселые сани катили по свежему снежку, разбрызгивая предвкушения праздника. Как там матушка? Сытно ли ей? Не потревожили ли постояльцами? Или сестрица переехала насовсем? Вместе-то легче пересидеть лихолетье. Но по прибытию в Курск он подался не к матери, а в бывшее Дворянское собрание, взбежал по нечищеному скользкому крыльцу и метнулся к Ольгиному кабинету. Здесь ли? Жива ли вообще?

Она оказалась на месте. Посмотрела на него, как будто вчера лишь расстались, и опустила голову к бумагам. Потом снова посмотрела, глаза зажглись неуверенной радостью:

– Жив, – она выдохнула сокровенное и прижала руки к груди, – жив, мой родненький… А я так боялась… Глупо… по-бабски.

Ее губы искривились, руки обхватили голову, стащили алую косынку, на лоб упали прядки волос. Платон разглядел седину. Раньше не замечал. Он хотел подойти, погладить по голове, но взгляд споткнулся о расчищенную половинку стола: ни одной бумажечки, даже ни одной пылинки, как будто ее натерли до блеска перед самым его приходом. Пусто. Половина стола, где Ольга традиционно отдавала дань накопившейся похоти… Понятно.

– Ну, я попозже зайду… наверное. – Он попятился к двери.

– Стой, ты куда? – Ольга вскочила, готовая броситься ему на шею, но вертикально поднятая ладонь ее остановила.

– Не сейчас, у тебя тут такая акробатика. – Ладонь из вертикальной позиции перетекла в горизонтальную и обличительно указала на опустошенную половинку стола.

– Ты о чем? – Ольга зачем-то повязала косынку на растрепанную голову, тем самым пряча глаза. Она посмотрела на дверь, лишь услышав ее обиженный хлопок.

Сенцов ушел к матери в слободу и в городе не показывался, лишь написал Ивану Никитичу поздравления со светлым праздником, поведал, что жив-здоров и продолжал воевать. И все. В конце кратко передал приветы Екатерине Васильевне и Антонине Ивановне с Васенькой. А про Липатьева забыл. Ну и бог с ним. Прежде чем вернуться на фронт, надо попросить мать подыскать ему к возвращению достойную невесту. Дорофея Саввишна удивленно вскинет глаза и промолчит, но так все сложится не в пример лучше.