Книга По степи шагал верблюд, страница 170 – Йана Бориз

Сеньор Назарино и Стефани оказались погребены в руинах лопнувшей стеклянной вазы, неописуемо, до невозможности прекрасной, но такой хрупкой. Каждое движение, каждая мысль грозила опасным порезом, и они стали жить как замороженные, без лишних движений и воспоминаний.

Пока небольшое семейство Бьянконе проводило дни и ночи у больничной постели, они не слышали требовательной поступи Второй мировой, что раздавалась в каждом переулке. Только огорчились, что старики Шаховские во Франции оказались отрезаны линией фронта и даже не смогли приехать на похороны единственной дочери. А тем временем на заводах становилось все меньше сырья, на складах – продовольствия, государственная машина заполучила контроль над всей промышленностью, с конвейеров сходили танки, а на полях не хватало рабочих рук. Запах разрухи неумолимо проникал в дверные отверстия, предназначенные вообще‐то для кошек, а вовсе не для дурных предзнаменований.

Лозунги о грядущем величии Италии, ее возрождении в границах Римской империи, выдвинутые премьер-министром Бенито Муссолини, для Бьянконе сливались в уличный гул – у них же своя миссия, им надо поддерживать в надлежащем состоянии древние фрески и холсты. Дочь как единственная наследница синьора Назарино тоже училась художественной науке, у нее обнаружился честный глаз и твердая рука, но синьорину больше привлекали новомодные течения, а закопченные потолки вызывали скуку.

– Бамбино, ты вовсе не обязана делать так, как я говорю, но, если хочешь добиться успеха, не иди на поводу у моды, – в очередной раз напутствовал отец, разглядывая еще сырые, незаконченные пейзажи, где в реке плавала оттоманка, а за окном цвели человеческие внутренности. – Классическая школа была, есть и будет. А что станет с кенгуру в чулках после выставки, одному Богу известно.

– Почему же, мой друг? – вмешался забредший на огонек синьор Умберто, тоже живописец, тоже легкий и веселый человек, хвастающийся отсутствующей фалангой пальца, как боевой доблестью или ценным трофеем, хотя травму он получил на пилораме, когда готовил бруски для подрамников. – Когда же пробовать, экспериментировать, если не в ее годы? Ты думаешь, мы сейчас, в свои пятьдесят, сможем придумать какого‐нибудь попугая-мушкетера или пятиногого журналиста?

– Да я, собственно, и не собираюсь такого придумывать, – опешил синьор Бьянконе.

– А ты попробуй! Даю три колонковые кисти, что ничего не выйдет. Для такой буйной фантазии нужна молодость. Вот пусть и порезвится девочка. А стать на проверенные леса она всегда успеет.

– Или замуж выйдет, – закончил за него заботливый отец.

– Я не хочу замуж, – вмешалась в спор Стефани, так и не снимавшая с похорон бесформенное траурное платье. – Я не хочу писать чайник в парадной ложе, и к Мадонне у меня счет есть. Я бы хотела увидеть Россию, где мама выросла.

– Фью, чего придумала, – присвистнул отец. – Я бы тоже хотел. Там закрытая страна, тем более сейчас война идет.

– А что мешает? – искренне удивился синьор Умберто. – Белла в совершенстве владеет русским, пусть запишется переводчицей и поедет в действующую армию. Она, как я помню, сейчас на Украине стоит. Скоро и до России дойдет.

Немая пауза стала ему ответом, когда на лице синьора Назарино застыл неописуемый гнев, а на симпатичном курносом личике синьорины шаловливое удивление.