Книга По степи шагал верблюд, страница 175 – Йана Бориз

Холодало. Тонкие шинели не спасали, привыкшие к ласковому климату итальянцы мерзли и болели. В ноябре 1942‐го советские войска начали серию стратегических операций против Шестой немецкой армии, в составе которой воевала и Восьмая итальянская. Начали по‐умному, со слабых румынских позиций к северу и югу от Сталинграда. Разгромив их, ударили по правому флангу итальянцев, где стояли дивизии «Равенна» и «Коссерия». Обе дивизии смялись под напором советских танков, рассыпались, как тонкий лед ломается под крепким кованым сапогом. Известие о поражении деморализовало остальных. Командование советских войск не давало передышки. Уже в начале декабря оголился левый фланг, где стояли венгерские войска. Очередь дошла до центральных дивизий итальянской армии. Они шли, как агнцы на заклание, проигрывая раз за разом, умирая вдали от родины, проклиная дуче и пустые фашистские обещания.

В январе дошла очередь до элитных горных стрелков, но Стефани этого уже не видела. Жестокая пневмония второй месяц таскала ее за собой на веревочке. Сначала вроде обычной простуды, а потом глубже и дальше. С каждым днем свирепел сухой кашель, сипело в груди, адская боль разрывала внутренности. Она путала явь и бред, даже не заметила, когда рядом перестала мелькать испуганная Бригитта, а итальянскую речь сменила русская.

В какой‐то просвет, куда она вынырнула совсем обессилевшей, затесался почему‐то белобородый дедушко.

– Что же ты, касатушка, не сказала своим фашистам, что это я травки‐то дурманной подсыпал в чаек? Да с грибками перемолотыми – для надежности. Травка та вех называется, крайне ядовитое растеньице. Отравление сопровождается рвотой, судорогами. Я же ботаником при государевой академии в Санкт-Петербурге служил, все знаю, всех пользую. А тебе, касатушка, за молчание твое да за доброту дам другое зелье, полезное. Поднимет на ноги, они еще молоденькие у тебя, послужишь Красной армии.

Потом в рот полился горький отвар, Стефани с трудом глотала и думала, что теперь точно встретится с Ружейро на том свете, и до нее добрался гадкий дедок-отравитель. Умирать оказалось не страшно, в тумане мерещился купол Сан-Пьетро и мамин голос звал на службу. Вот и хорошо: дом, мама, много новых сюжетов для живописи. Через несколько дней ей вдруг стало лучше. Шумели рельсы, трясло – видимо, куда‐то везли.

– А ты не памятаеш-ш-шь, як ранише Сталинхрад называвсии? У царе, – спросил по‐малоросски прокуренный мужской голос.

– Вроде Царэград или Царэнбург. Кароч, что‐то связанное с царями, – ответил другой, помоложе, с сильным кавказским акцентом.

– Ни хрена. Царицын он назывался, в честь какой‐то царицы. – Жирненький мелкий смешок полетел в спорщиков.

– О, хлянь‐ка, наша полонянка очух-халась. Х-хайда подывымося на кралю.

В этот миг Стефани решила, что лучше бы ей все же умереть, и тоненько взвыла в ужасе от неумолимо приближавшегося насилия.

Самое страшное лето началось как самое обыкновенное: паводки брызнули ярко-зеленой краски в луга, пернатые певуньи вывели птенцов и заполнили лесные тропы щебетом, хозяйки азартно накрахмалили передники в ожидании поспевающих грядок. А потом среди безмятежности прокашлял злой репродуктор, и все покатилось в тартарары.

– Ну что, Гляша, расстанемся последний раз? – Федор с мягкой улыбкой подошел к жене, поставил на стол лукошко с ранней малиной.