Книга По степи шагал верблюд, страница 174 – Йана Бориз

Назавтра Ружейро пригласил ее попить знахарского чайку, но что‐то не задалось с Бригиттой, пришлось подменять, бегать с расшифровками, пояснениями и расшаркиваться с приезжими командирами. Волшебное зелье, дарующее в такое неспокойное время младенческий сон и бодрое пробуждение, беспощадно выпили штабные офицеры. Поутру Стефани разбудил не трубач, а осенний холодок. Разбитая нервотрепкой, вся в потрескавшейся скорлупе обманутых ожиданий, она побрела на завтрак, чтобы ковыряться в серой массе алюминиевым недоразумением. Про бытовую сторону войны она в Риме не задумывалась, среди батистовых пеньюаров и запеченных с апельсинами уток это казалось неважным. А здесь, на берегу холодеющего день ото дня Дона, палитра заиграла по‐иному. Почему‐то штабные завтраком побрезговали. Что ж, бывает.

Еще не отгремели ложки, собиравшие последние крупицы каши в армейских котелках, как в полевую кухню, устроенную в просторной горнице сельсовета, вбежал запыхашийся сержант.

– Отравили, всех отравили! – завопил он, бешено вращая глазами.

Офицеры и солдаты повскакивали, с грохотом опрокидывая неустойчивые лавочки, и помчались, куда указывал трясущийся палец сержанта. В избе штабных офицеров пахло ваксой и кислой блевотиной. Из семерых угостившихся накануне дедушкиным чаем четверо уже преставились, а трое балансировали на тоненькой ниточке между жизнью и смертью.

– Что с ними? Что они ели, пили? – Черноусый генеральский адъютант грозно обвел взглядом присутствующих, а вернее, любопытных, кто не постеснялся протиснуться в загаженные курами сени.

– Они распивали местный алкоголь, – робко сказал кто‐то, – но все так делают.

– И военврач был с ними, – добавил стоящий сзади.

Пошли к военврачу, заранее готовясь к плохому. Ружейро с красными выпученными глазами лежал бездыханный на полу, с расцарапанной грудью под разорванной ночной рубахой. Вокруг валялись разбитые склянки и шприцы. Видимо, от удушья разодрал, что было на груди, но не смог добраться до нужного препарата. Или не смог принять, вколоть, проглотить. Рядом корчился в конвульсиях медбрат.

– Кто вчера готовил ужин? Отвечать по уставу! Мне сейчас генералу докладывать! – прикрикнул худенький адъютант.

Но ничего вызывающего сомнения накануне не происходило: те же повара с той же неразнообразной стряпней в тех же как попало мытых котлах.

Стефани подозревала, что в трагедии виноват белобородый дедушко, но не хватало уверенности, чтобы обвинять его, смотреть в выцветшие старческие глаза и елозить неприукрашенными словами на обвинительном приговоре. А вдруг он ни при чем? Солдаты каждый день добывали где‐то самогонку и упивались до мычания. В любой бутыли мог оказаться смертельный суррогат. Так что? Винить дедка? Она точно знала, что с ним церемониться не станут, вздернут на ближайшей осине, а если не попадется таковой, то и березой не побрезгуют. Даже если и виноват, разве его казнью можно оживить зеленоглазого красавца Ружейро и других, можно вылечить тех, кто еще одной ногой на этом свете? А если это не дедок, значит, малограмотные толстые бабы в замызганных передниках, пахнущие свежей бражкой. Вот она, домотканая лапотная Русь, что делает. Все они того же корня, что Иван Сусанин. Не ружьем, так исподтишка воюют, не сдаются. Хоть палисадники и заросли полынью, а лавочки покосились.