Книга По степи шагал верблюд, страница 196 – Йана Бориз

А Кирка распалилась и продолжала:

– А любиться они умеют по‐всякому: и задом, и передом, и кверх ногами.

– Как это: кверх ногами? – Дора не допускала мысли, что страны подлых буржуинов хоть в чем‐то опережают великолепный Советский Союз.

– Да у их книжка специальная есть, с картинками, они по ей учатся, называется Конопут.

– Камасутра. – Стефани все‐таки влезла, не хватило сил терпеть. – И это не французский трактат, а индийский.

– Да ладно, какая разница? – Кира миролюбиво потрясла ее за локоток. – Главное, есть, и я не вру. И все греховодничают от мала до велика.

– А мужья не ревнуют? – озадачилась Дора.

– Не, они с другими мамзелями пихаются, им не до того.

– Девушки! – Стефани осмелела и взяла слово. – Я прочитала много французских романов, все, что переведены на русский, так вот: ничего подобного в Париже не происходит. И не происходило. И не будет.

– Фи-и-и, заступница нашлась, – обиделась Кирка, – я, мабуть, в газете читала.

– Не ври, – одернула ее Лара, – в газетах про похабства не пишут.

За год на нарах Стефани стала окончательно и бесповоротно русской. Теперь ей не встречалось незнакомых слов, она и сама могла удивить знатным диалектизмом. Простодушных баб она жалела, удивлялась: вроде страна к ним немилосердна, а они все равно за свою красную власть готовы любого порвать на кусочки. Удивительные существа.

– Бабоньки, а хотите, я вам перескажу роман моего любимого французского писателя Ги де Мопассана? – Стефани решила взять в свои руки дело просвещения советских заключенных.

– Про любовь? – поинтересовалась Дора.

– Конечно, про любовь. Вся литература мира написана про любовь… Хорошая литература.

– А остальная про революцию, выходит, – заржала Кирка, но ее вовремя одернули.

Теперь по вечерам Стеша становилась центром просветительского кружка. Она покопалась среди множества сюжетов, сохраненных в памяти, и выбрала для начала патриотические. В первый вечер рассказала про Мадемуазель Фифи – прусского офицера, отвратительного в своей жестокости, вандала и распутника, погибшего от руки еврейской блудницы. Женщинам понравилось.

– Вона как, не только у нас немец покуролесил, – заключила Дора.

Вдову Паоло Северини, сумевшую отомстить за гибель единственного сына, тоже встретили на ура. Стеша готовилась, повторяла про себя короткие новеллы; если что‐то не могла вспомнить, не стеснялась и сочиняла, заранее принося свои извинения автору. Так она поведала про несчастную Габриэль, всю жизнь слывшую злыдней, одинокой каргой-чадоненавистницей, а на самом деле мечтавшую о семье и нехитрых материнских хлопотах. Габриэль сменила Пышка – жертва мещанских взглядов, купившая своим телом избавление для соотечественников и за это поруганная, изгнанная, поклеванная.

Ее стали уважать, некоторые приходили пошептаться, посоветоваться, переоценить перелистнутые страницы мирной и свободной жизни.

– Ты же грамотная, я вот тут подумала, что… – И дальше шли несуразные рассказы из быта простых русских баб, в котором дочь итальянского художника ничего не смыслила.

Среди ее товарок по несчастью встречались и образованные, но их Стефани побаивалась: могут раскусить, что‐то заподозрить. Исключением стала Улькар – дочь крупного азербайджанского деятеля, признанного врагом народа.

– Ты где училась? – спросила как‐то Улькар. – У нас в школьной программе эту литературу не преподают.