Книга По степи шагал верблюд, страница 70 – Йана Бориз

– Что с тобой, Жень? Зуб болит? – спросила Полина.

– Нет, нет… Прости… Так что за новости получил Мануил Захарыч из‐за границы?

Полилась мелодия парижских улиц, где скоро состоится великая выставка, и до нее необходимо разрешить все революционные неурядицы, чтобы предстать на мировой арене во всей красе со знаменитым петропавловским маслом. До Парижа Жокины мысли не доехали, остановились в недалеком овраге, где в прошлом году расстреляли конокрадов. То был наглый произвол, а урядник смолчал. Власти у него больше нет. Только старая фуражка осталась. Так и теперь могут заточить княжескую семью, начать измываться, требовать, чтобы банковские счета открыли, заводские сейфы выпотрошили, попомнят и те весомые куличи, что до поры до времени поспевали в карманах европейских партнеров. А для острастки могут и к насилию прибегнуть. Могут юную нежную княжну… Даже додумывать страшно про такое, что могут с ней сотворить. Он вскочил, готовый бежать с разъяснениями, но под удивленным взглядом Полины осекся и вернулся к томительному перечислению музеев, которые непременно следует посетить.

Наконец нежно запели половицы, и княжеская чета с неторопливым достоинством пожаловала в кабинет.

– Милый Эжен, мы благодарны за заботу о нашем семействе в эти нелегкие времена, – мягким голосом начала Дарья Львовна, и Жока с отчаянием понял, что все пропало: ему не поверили.

Княгиня, подобрав с этажерки забытую колонковую кисточку, что ее очень обрадовало (наверное, считала ту потерянной), продолжила:

– Князь и я не считаем возможным бежать от судьбы, оставляя землю предков, свое детище – этот завод и дом, своих рабочих и просто добрых соседей, пусть и временно обезумевших.

– Это неверное решение, Дарья Львовна, – прошептал Евгений, – вы не знаете, о чем говорите.

– Разве? – Ее укоризненный взгляд не мог его остановить, наоборот, возбуждал.

Полина, которую позабыли выставить из кабинета, смотрела на оратора огромными испуганными глазами, что придавало ему вдохновения и смелости.

– Вы думаете, что капитально знаете их? Да, вы знаете Афанасия и Тихона, они учтивы и совершенно безвредны. Поодиночке. А когда собираются вместе, становятся как пьяные от новых мыслей, от этих слов про революцию. Псы тоже ластятся к человеку, когда встретятся на дороге один на один. Но бросаются и рвут в клочья, когда их стая.

Шаховские слушали внимательно, не перебивая. Воодушевляясь их молчанием, Евгений распалялся все более и более:

– Вам жалко расставаться с прекрасно налаженным бытом? Да разве это равновеликие ценности по сравнению с жизнью и свободой? Я тревожусь только за судьбы тех, от кого ничего, кроме добра, не видел. Карп Матвеич сам не понимает, что принесет завтрашний день. И все они такие: готовы ломать, еще не придумав, что будут строить. И матушка моя его пытала, требовала отказаться от этой затеи, а он ей: не могу, я не решаю, там, мол, совет народных комиссаров. А вам известно, кто в этом совете? Сплошь каторжане, беглые или дезертиры. Чего вы от них ждете? Им ваша смерть… – Тут он виновато оглянулся на побледневшую Полину. – Ваша смерть – только повод растащить все добро.

– Эжен, я не совсем понимаю, на что опирается ваша горячность? – возразила похолодевшим тоном княгиня.

– Только на предположения. Лучше перестраховаться. Я слышал настороженность, даже страх в голосе Карпа Матвеича – кажется, он сам не знает, каков план Бурлака. И… – тут он замялся, – я знаю дядюшку: он такс матушкой разговаривать не стал бы. Значит, дело капитальное, серьезное.