Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 57 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

— Маменька, маменька, я правильно сложил? — неожиданно для Крутилина Никитушка очень обрадовался азбучному ящику — вывалив на пол буквы, сразу начал собирать какое-то слово.

Неужели читать научился?

— На лавках так пишут? — спросил Никитушка, закончив труд.

Иван Дмитриевич повернул голову, поглядел на выложенное слово «ЛАВКА» и хлопнул в ладоши:

— Неужели грамоту знаешь?

— Нет! Просто запомнил рисунок.

— Надо ему учителя нанять, Прасковья…

— Рано. Пусть сперва молитвы заучит. А ты, верно, очень спешишь, Иван? Никита, что надо сказать на прощание?

— До свидания, Иван Дмитриевич.

— Какой я тебе Иван Дмитриевич? — улыбнулся, будто шутке, Крутилин, но про себя решил, что надо бы почаще бывать в прежней семье. Иначе сын его скоро позабудет. — Иван Дмитриевич я только для подчиненных. А для тебе — папенька.

— Так что у меня теперь два папеньки? — удивился мальчик.

— Как сие понимать?

— Модест Митрич тоже велит папенькой называть.

— Какой такой Модест Митрич? — обернулся к бывшей супруге Крутилин и только сейчас заметил, что и платье на ней новое из модного кашемира, и волосы убраны не под гребенку, как прежде, а в прическу, и легкий флер «Виолет де парм» в комнате витает.

— Один знакомый, — отвела глаза Прасковья Матвеевна.

В первый раз в жизни Крутилин видел ее смущенной.

— Ах, знакомый! И почемукакой-то знакомый велит моему сыну именовать его папенькой?

— Модест Митрич предложение мне сделал. Я его приняла.

— Ты же Христовой невестой собиралась стать…

— И стану, когда время придет. Модест Митрич, в отличие от тебя, человек набожный, вместе с ним и пострижемся. Видишь, какую икону подарил? Старинная, очень ценная, семейная его реликвия.

— Познакомишь нас? — тут же спросил Иван Дмитриевич.

— В другой раз. Он… он в лавку ушел.

И опять смущение на лице.

— Врешь. Что ему там делать? Сегодня все лавки закрыты.

— Сказал, замки надо проверить.

— Маменька, вы же говорили, врать — большой грех, — напомнил Прасковье Никитушка. — А сами врете.

Иван Дмитриевич выскочил из гостиной и, не говоря ни слова, прошелся по квартире, распахивая двери и заглядывая в комнаты. Прасковья Матвеевна семенила следом:

— Что ты делаешь, Иван? Прекрати. Ты тут не хозяин.

— Вот когда квартиру будет оплачивать твой Митрич, я тут хозяйничать перестану.

Прасковья Матвеевна заняла оборону перед дверью в столовую.

— Ну-ка отойди. Отойди, — рявкнул на нее Крутилин.

Дверь открылась изнутри. Мужчины долго разглядывали друг друга. Модесту Митричу было под сорок, одет он был по-купечески, в короткий кафтан и плисовые[33]шаровары, заправленные в высокие сапоги. Волосы у него были редкие, каштановые с легкой проседью, борода, хоть и до груди, но аккуратно стрижена.

— Прасковья, представь-ка нас, — произнес, строго глядя Модесту в глаза, Иван Дмитриевич.

Ему, конечно, очень хотелось новоявленного «папеньку» задержать, доставить в сыскное и допросить не без пристрастия. Но пришлось сие желание сдерживать. Слишком уж пикантной была ситуация. Арестуешь, а потом в газетах пропечатают: «Начальник сыскной из ревности арестовал будущего мужа бывшей супруги». Да и злополучный Модест вполне может оказаться не скупщиком краденого, а введенным в заблуждение добросовестным покупателем.

— Модест Дмитриевич Верейкин, Иван Дмитриевич Крутилин, — выдавила из себя Прасковья.