Книга Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой, страница 58 – Николай Свечин, Валерий Введенский, Андрей Добров, и др.

Верейкин протянул руку, начальник сыскной ее пожал.

— Я вижу, — Крутилин указал на сервированный стол, — вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался…

Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся:

— Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко.Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про североамериканского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[34]купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

— Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

— Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

— Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих-то Бог не дал…

— Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

— Я? — Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

— Уже нет, — ответила она за него. — И тебе, Иван, в моей квартире дымить больше не по­зволю.

— Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

— Привык, знаете ли. А она, — он кивнул на дверь в столовую, — запрещает.

— А вы поменьше ее слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чем хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

— Я же сказал, семейная.

— Ой, не стоит вратьначальнику сыскной полиции, — погрозил ему пальцем Крутилин. — Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

— То не моих. Родителей покойной жены икона, — быстро нашелся с ответом Верейкин.

— Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

— Да. На его месте теперь я торгую.

— Так я его знал, и знал преотлично. Из кантонистов[35], крещеный еврей. А жена его была люте­ранкой.

— Верно.

— Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

— Неужто краденая?

— Нет, ну что вы, — соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья — до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.