Книга Рассвет, страница 17 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

В сантиметрах десяти от нее труп поднимает свою тонкую руку, локоть расслаблен, ладонь поднята.

– Потанцуем? – спрашивает он с улыбкой.

Улыбка превращается в оскал. Затем снова в улыбку. Как колышущаяся вода.

Самым пугающим было то, что Шарлин не знала, опасен ли покойник. Но ведь так было со всеми мужчинами. Кроме Луиса Акоцеллы. После целого года мучений Шарлин навестила свою мать в Паркчестере, недалеко от Уайтстоун-Бридж, и вот она уже сидит одна в столовой, уставившись на пластиковое трехмерное изображение Иисуса на кресте, которое в дни ее юности украшало семейные трапезы. Шарлин слегка повернула голову влево, затем вправо. Изображение вроде бы изменилось. С одного ракурса был виден улыбающийся, всепрощающий Иисус, а с другого – его лицо было искажено агонией.

Иллюзия света и перспективы? Шарлин не знала, но решила, что постоянно меняющееся лицо мертвеца в кошмаре напрямую связано с образом другого ожившего трупа. После двух лет работы динером, разве могла она представить воскресшего Христа как-то иначе? В библейских кружках (Шарлин они запомнились лишь тем, что распространяли книги Вирджинии Эндрюс) она узнала, что Иисус воскрес на третий день. Шарлин рассуждала как медик. Трое суток – семьдесят два часа. У Иисуса разорвались бы мембраны. Руки, с помощью которых он творил чудеса, должны были окоченеть. Когда Иисус явился Марии Магдалине у своей могилы, как говорится в Евангелиях, она его не узнала. «Конечно не узнала, – подумала Шарлин. – Спаситель был бы багровый, раздутый от трупных газов, с кровавой пеной из носа и рта».

Разумеется, Иисус не был единственным знакомым лицом в этой комнате. Мэй Рутковски, женщина пятидесяти четырех лет, устроилась на диване со стаканом зеленого мятного ликера – единственной выпивки, которая была у нее в доме. Вены на ее худых запястьях проступали сквозь тонкую, как бумага, кожу, когда она нажимала кнопки на пульте телевизора. Каналы мельтешили, отвлекая внимание. Шарлин потерла виски, которые ныли при каждом визите, и от усталости ляпнула о кошмаре, который мешал ей спать.

– И зачем ты держишься? – спросила Мэй. – В смысле, за эту работу. Всю жизнь, если мне не нравилась моя работа, я увольнялась!

– Деньги хорошие, – машинально ответила Шарлин. Деньги, конечно, были не ахти какие, их и близко не хватало, чтобы оплачивать учебу в медицинском колледже. Шарлин знала настоящую причину, по которой она не меняла работу, но ни за что не рассказала бы Мэй Рутковски о Луисе Акоцелле и его трех «красных флагах». Начальник, женат, мексиканец.

– Помнишь Кэрол Спрингер? – Мать повысила голос, пытаясь перекричать телевизор. – Ну, из Гранд-Конкорса? Она стала стюардессой. Ее мать рассказала, что Кэрол постоянно снятся кошмары. Ее самолет каждую ночь сгорает в огне!

Шарлин слишком хорошо знала, что будет дальше. Ей было тридцать пять. По мнению Мэй, годы, потраченные на работу динером, лучше было бы потратить на мужа и детей. Но интерес Шарлин к детям начал угасать в тот день, когда она помогала Луису при вскрытии беременной жертвы автокатастрофы. В матке женщины был обнаружен плод, который, в отличие от растерзанного тела матери, имел безупречную форму, а черты лица были изящны, как у фарфоровой куклы. Держа крошечного человечка на ладони, Шарлин застыла, пораженная. Луису пришлось дважды сказать ей, чтобы она поместила плод обратно в матку. Он будет похоронен там, внутри своей матери. На протяжении того дня мысли Шарлин шли по спирали. Зародыш, живущий некоторое время внутри мертвой матери; мертвая мать, посаженная в живую землю; земля, существующая внутри мертвого пространства; пространство, существующее в предполагаемых животворящих объятиях Бога.