Книга Рассвет, страница 81 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Что мне сделать?

– Тридцать секунд, Чак, – раздался в наушнике голос Ли. – Уведи Бейсмана.

Чак моргнул, и Бейсман все понял.

– Скажи Ли, чтобы повторил репортаж Джоани, – сказал он.

– Я не могу, – прошептал Чак.

– Ты велел ему убрать сиськи, не так ли? – Бейсман шумно выдохнул.

– Да, но я не могу…

– Ты должен постоять за себя, Личико. Ты должен постоять за гребаное человечество. Ставки высоки прямо сейчас, и такого может больше не быть.

Чак пристально посмотрел в глаза Бейсману. Пожилой мужчина выглядел одновременно смертельно измученным и безумно живым, как будто совершил долгую, трудную, бессонную поездку, чтобы добраться именно сюда к этому времени.

– Повтори Джоани, – сказал Чак Ли. Вытащил наушник, позволив тому болтаться на шее. Уставился в широко раскрытые глаза Бейсмана. Челюсти заскрипели, а язык отлепился от пересохшего нёба.

– Скажи мне, что делать, – выдохнул он.

Бейсман свирепо оскалился, по-мужски так. Наклонился ближе, загораживая монитор, на котором репортаж Джоани Эббот был перемотан на первый кадр. Чаку показалось, что изо рта продюсера теперь пахнет трудовым по́том солдата или рабочего.

– Зои Шиллас, – сказал Бейсман, – моя стажерка. Каждый человек в этом здании, зарабатывающий шестизначную сумму, носится, как безголовый цыпленок, а эта двадцатиоднолетняя девушка, получающая минимальную зарплату, прочесывает неотредактированные материалы. Она нашла иголку в стоге сена, Личико. Камера ведет прямую трансляцию из зала для брифингов в Белом доме. Это не Reuters. Не Associated Press. Трансляция идет без купюр. Может, это видео с мобильного или «Дежеро», понятия не имею, но оно записано на закрытом брифинге. Какой-то Вудворд или Бернстайн пытается донести эту историю хоть до кого-нибудь. И Зои Шиллас нашла это.

– Ты хочешь… Это вообще законно?

Бейсман стукнул кулаком по столу так сильно, что ноутбук Чака подпрыгнул.

– К черту закон. У нас долго не продержатся законы, если люди не услышат правду. СМИ сошли с ума, и это наша вина. Если кто-то и собирается бороться с властью, это должны быть мы. Может, нужно быть плохим, чтобы победить плохого, а?

Чака охватила печаль.

– А нам… обязательно бороться?

Бейсман серьезно кивнул.

– Это наша работа, Личико.

Чак знал, что если он встанет и попытается бежать, то споткнется. Но в том, чтобы пошатнуться, нет ничего плохого – если идешь в правильном направлении.

– Хорошо, – сказал он, – ладно.

Бейсман победно хмыкнул и указал на диспетчерскую.

– Я собираюсь пойти туда и помешать Ли прервать трансляцию. Дай мне две минуты. Нет, одну. Как только мы выйдем в эфир, я остановлю Гласс. Когда она увидит, что мы украли ее звездный час, то выйдет на тропу войны. Просто запомни: Ли не примет трансляцию, пока ты не скажешь. Попроси недвусмысленно. Так и скажи: это брифинг для прессы из Белого дома. «Канал 8». Ты понял? Будь уверен, приятель. «Канал 8».

Наушник на шее Чака задрожал: видимо, Ли орал все громче.

– Моя карьера, – прошептал Чак. Он понял, что чувствует скорбь.

Бейсман наморщил лоб.

– Я знаю. Моя тоже. – Его улыбка стала еще шире. – Но для таких, как я… похоже, я в тебе ошибался, Личико, для таких, как мы… нет лучшего способа заявить о себе и осветить происходящее.

Бейсман провел сотни, если не тысячи часов в аппаратных студиях, и никогда еще эта комната не казалась ему таким безумным калейдоскопом, как сегодня. Сто пятьдесят экранов разом изрыгали плохие вести. На больших экранах Бейсман видел знакомые лица, декорации и бегущие строки конкурентов – новостников с суровыми лицами-масками, не более убедительными, чем у Личика. На множестве экранов меньшего размера мелькали необработанные кадры, на которых были запечатлены нервные репортеры и вертолеты, покидающие – оставалось надеяться на это – особняк Бена Хайнса. Самым тревожным были цветные полосы, целые десятки; напоминало раскрашенные яркими полосками надгробия.