Книга Его версия дома, страница 148 – Хантер Грейвс

Я не ответил, просто смотрел на неё, давая панике улечься, превратиться в леденящую дрожь. Она съёжилась обратно, обхватив себя руками.

— Тогда скажи, куда, — произнёс я тихо, почти беззвучно. — У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать безопасное место, где тебя не найдут, не будут задавать вопросов и где ты сможешь протрезветь без последствий. Если через тридцать секунд я не услышу вменяемого ответа, мы едем в приёмный покой.

Она задышала часто-часто, её мозг лихорадочно работал сквозь алкогольный и наркотический туман.

— У… у Мии… но там все спят… — пробормотала она.

— Нет. Ты только что оттуда сбежала. Следующее.

— Можно… можно просто погулять? Я протрезвею на воздухе…

— Ты в короткой юбке, пьяная и накуренная, в четыре утра. Следующее. Двадцать секунд.

Она закусила губу, и в её глазах мелькнула настоящая беспомощность. И тогда она выдохнула то, чего, я уверен, сама не ожидала сказать:

— У вас… — прошептала она, не глядя на меня. — Можно… к вам?

Если ты есть бог. Помоги мне.

— Нет, — вырвалось у меня, резко и окончательно.

Одно слово, отрубающее любые намёки, любые возможности. Вести её к себе? После сегодняшней ночи? После Specter Corps, выпаленного в лицо? Это было бы не просто нарушением протокола. Это было бы самоубийством.

И за это слово я был немедленно наказан. Не криком. Девичьими слезами. Тихими, беззвучными, которые текли по её грязным щекам и капали на моё сиденье. Она даже не рыдала. Она просто плакала, сгорбившись, какбудто это единственное, что ей оставалось. Мои навыки эмпата, выточенные годами в кабинетах и полевых госпиталях, явно сдохли. Засохли и отвалились где-то между Коулом и её пьяным признанием. Я пытался вести диалог с накуренной, истеричной девчонкой.

— Вы не понимаете меня! Только осуждаете! — её голос был полон той хриплой, беспомощной обиды, против которой любая логика бессильна. — А на мне ведь такая ответственность! Я староста в своей группе, отличница, капитан… У меня тоже бывают тяжёлые дни! Мать снюхалась с каким-то ещё одним военным, теперь строит меня, мотается к нему в часть! А если… если в универе узнают, что я…

Она не договорила, задохнувшись от новых слёз. Шмыгала носом, вытирая лицо рукавом куртки, оставляя на ткани тёмные разводы от туши. В её монологе не было больше ни наше ЧВК, ни намёков на расследование.

Была голая, подростковая драма: давление ожиданий, предательство дома, страх падения с того пьедестала, на который её возвели. И самое ужасное — я понял, что это правда. Не вся, конечно. Но та часть, что заставила её напиться и искать спасения у первого попавшегося взрослого, который показался ей… сильным. Или опасным. Или и тем, и другим.

Внутри боролись два человека. Оперативник видел в её слезах слабость, уязвимость, которую можно использовать, чтобы окончательно загнать её обратно в её клетку и заставить забыть всё лишнее.

Тот, кем я был раньше — врач, психолог — видел пациента. Травмированного, запутавшегося, нуждающегося в помощи. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, копошилось что-то ещё. Что-то, что отозвалось на её фразу «ещё одним военным». На этот горький, знакомый вкус семейного предательства, прикрытого формой и погонами.

— Два часа спишь, — сказал я, и голос мой снова стал плоским, дистанцированным, как будто я отдавал приказ новобранцу. — Потом я вызываю тебе такси и отправляю домой. Без сцен. Если спросят — скажешь, что ночевала у подруги. Поняла?