Книга Его версия дома, страница 150 – Хантер Грейвс

— К-кошмар, — прошептала она, и её голос снова стал детским, обиженным. — Здесь… здесь никто не живёт.

— Так и задумано, — отрезал я, не вдаваясь в объяснения. — Иди в ту комнату.

Я показал на дверь слева. Она не двинулась с места, а снова уставилась на меня. Но теперь её взгляд был не острым, а мутным, плавающим. Травка и алкоголь снова брали своё, откатывая её из состояния паники в состояние тяжёлой, замедленной отрешённости.

— Вы же не… не оставите меня одну здесь? — её голос дрогнул, в нём снова заплелась та же детская, липкая паника, что и в машине. Она обхватила себя руками, будто в этой пустой, безликой коробке было холодно.

Оставлю. Потому что сорвусь.— мысль проскочила быстрой, откровенной искрой. Если я останусь здесь, в этой давящей тишине, с её запахом страха, алкоголя и чего-то ещё — молодости, наглости, беспомощности — я не отвечаю за себя.

Потому что я был слишком долго под влиянием Коула. Слишком долго дышал воздухом, где сила — это право, а слабость — добыча. Где всё делится на своё и чужое, и своё можно брать. Где желание обладать женщиной не прячется за цветами и ужинами, а ходит голым и зубастым, как зверь.

И прямо сейчас передо мной — оплот греха в короткой юбке. Растрёпанная, пьяная, жалкая. И от этого — невыносимо живая. Та, из-за которой во мне проснулось это давно забытое, закопанное под тоннами долга и вины. Желание. Не защитить. Не спасти. Обладать. Взять. Заткнуть ею ту черноту, что копиласьвнутри годами. Схватить эти взъерошенные рыжие волосы, пригнуть к земле, заставить замолчать этот вызывающий рот чем-то другим. Утвердиться в своей силе над её слабостью.

Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи. И цепь трещала по швам.

Я резко отвернулся, чтобы не видеть её. Уперся взглядом в белую стену, в крошечную трещину в штукатурке. Сконцентрировался на ней. На физическом ощущении пола под ногами. На звуке своего собственного дыхания, которое я заставил стать ровным и глубоким, как перед выстрелом.

— Я буду за дверью, — сказал я голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. Он прозвучал плоским, металлическим, как будто его издавал автомат. — Спи. Это приказ.

Я не стал ждать ответа, не обернулся. Просто вышел из гостиной в узкий коридор, оставив дверь в её комнату открытой. Не в кабинет. На кухню. К раковине. Резко повернул кран и сунул руки под ледяную воду. Потом плеснул её себе в лицо. Холод обжёг кожу, но не смог погасить внутренний пожар.

Я стоял, опираясь ладонями о холодный металл раковины, и смотрел в тёмное отверстие стока. Внутри всё дрожало от напряжения. От ярости. На неё. На себя. На Коула, который превратил меня в это — в существо, которое видит в испуганной девчонке объект для утоления своей гнили.

«Хищник 0–2», — ехидно прошипел внутренний голос. — «Поздравляю. Ты стал его точной копией».

Нет. Нет, я не стал.

Потому что я вышел. Я стою здесь, а не в той комнате. Не вдалбливаю её в кровать, не оставляю метки зубами на её бледной коже, не выбиваю из неё стоны — не те, что от боли, а те, что от вымученной, изнасилованной страсти, которой в её пьяных глазах нет и быть не может. Я не стал тем, кем меня учил быть Коул: брать то, что хочешь, потому что можешь.

Я держусь. На краю. Но держусь.