Книга Его версия дома, страница 154 – Хантер Грейвс

Я влюбилась.

Безумно, безрассудно, с тем самым подростковым неистовством, которую я в себе давно подавила. В мужчину старше себя на двадцать лет. В солдата. Владельца частной армии. В того, на чьих руках, я не сомневалась, была не просто кровь — целые реки её, омывавшие континенты, о которых я даже не слышала.

Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой — ту холодную, металлическую тяжесть, что лежала в основе его тепла. Это не была слепая влюблённость. Это было осознанное падение. Я смотрела на его шрам, на его грубые, иссечённые мелкими шрамами руки, на тень в его глазах, когда он думал, что я не вижу, — и я любила всё это. Любила ту тьму, что он носил в себе, потому чтоона была частью его. И потому что, глядя в эту тьму, я больше не боялась своей собственной.

Он создал для меня мир, где моя тревога была не болезнью, а особенностью. Где моё одиночество было не слабостью, а силой. Он видел не диагноз, а человека. И в ответ я видела в нём не монстра, а… Коула. Запутавшегося, уставшего, безумно одинокого мужчину, который нашёл в моих глазах то, чего, наверное, искал всю жизнь: не страх, не расчёт, а простое, безоговорочное принятие.

Это была любовь-болезнь. Любовь-пропасть. Но черт возьми, она была моей. Первой по-настоящему взрослой и по-настоящему безрассудной вещью в моей жизни. И от этого осознания всё внутри зазвенело, как натянутая струна, готовая сорваться в дикую, неконтролируемую мелодию.

Я налила заваренный чай в чашку. Аромат поднялся лёгким, травянистым облаком. «Для ясности ума».

Я сделала глоток. Тёплая, чуть горьковатая жидкость разлилась по телу, завершая картину этого нового, странного, бесконечно ценного утра. Но теперь этот покой был другим. Он был наэлектризованным. В нём пульсировало это новое знание, эта новая, страшная и прекрасная правда о себе самой.

Дверь на кухню скрипнула.

В дверном проёме стояла мать. Она была уже одета — строгий костюм, волосы убраны в безупречную шишку. Но под глазами лежали густые, синеватые тени, а в пальцах, сжимавших косяк, читалось такое нечеловеческое напряжение, что моя улыбка замерла и медленно сползла с лица. Свет внутри меня не погас — он сжался в маленькую, горячую точку где-то за грудиной.

Она не вошла. Она замерла на пороге, как страж. Её взгляд — холодный, сканирующий, лишённый всякой человеческой теплоты — прошёлся по мне, по чашке в моих руках, по моему лицу, задерживаясь на моих губах, на моих глазах, ища… что? Следы болезни? Безумия? Греха?

— Кейт, — произнесла она. Я встретила её взгляд. Не опустила глаза. Впервые, наверное, в жизни.

— Мама, — ответила я. И мой голос прозвучал не так, как всегда. Не виновато, не робко. Он прозвучал… ровно.

Она шагнула вперёд, и звук её каблуков по кафельному полу отдался резкими, отрывистыми ударами. Я не отступила. Я была спокойна. Не та искусственная, натянутая собранность, которую я изображала раньше. А настоящее, глубинное спокойствие, идущее из той самой горячей точки внутри. Из знания, что я любима.

— Как соревнования? — её вопрос прозвучал в пространство между нами, плоский и лишённый интонации.

— Отлично, — ответила я, и голос мой сохранил ту же ровную, почти лёгкую ноту. — Мы выиграли. Я спасла последний…

— Что с тобой произошло? — её голос врезался в середину моего предложения, не как крик, а как резкий, хирургический надрез. Он оборвал слова, оставив в воздухе ощущение внезапной, зловещей тишины.