Книга Его версия дома, страница 155 – Хантер Грейвс

Мать стояла, выпрямившись до предела. Она была не просто холодной. Она была натянутой, как струна перед разрывом. Побледневшая кожа, тонкая белая линия сжатых губ, расширенные зрачки — в ней читалась не злость, а что-то гораздо более пугающее: живой, неподдельный ужас, тщательно спрятанный под маской контроля.

Я медленно поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал необычайно громко.

— Что ты имеешь в виду? — Я смотрела прямо на неё, и в моём взгляде не было ни вызова, ни страха. Было лишь спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто она говорила на языке, который я перестала понимать. — Всё было прекрасно.

— Не прикидывайся, нахалка! — её голос сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый визг, который разорвал утреннюю тишину, как ткань.

Что-то во мне, что-то долго спавшее, сломалось.

— Да что ты случилось?! — мой собственный голос вырвался из горла, громче, резче, чем я когда-либо позволяла себе. Я не кричала. Я выплеснула. Всю ту горячую точку, что горела внутри, всю эту новую, кипящую силу.

Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с горьким запахом кофе и бессонной ночи.

— Я забочусь о тебе! — её голос был уже не визгом, а сдавленным, надтреснутым криком, полным такой боли, что я инстинктивно отпрянула. — Я все свои силы вкладываю в тебя! Чтобы ты жила как нормальный человек! Врачи, лекарства, лучшие клиники... А ты…

Её глаза, огромные и влажные от невыплаканных слёз, впились в мои.

— Ты вчера чуть не убилась на своём идиотском волейболе, ты не позвонила мне, ничего не сказала. Вместо этого ты каталась с этим... выродком?!— последнее слово она выплюнула с таким отвращением, что её дыхание обожгло мне лицо. — А я что? Я сидела и ждала! Пока он... он мне прислал справку из "Норд"! Официальную бумагу, Кейт! С диагнозом, с подписями! Ты всю ночь была в больнице,и я узнаю это от него?!

Она тряхнула меня, будто пытаясь встряхнуть и выбить правду.

— Ты что, совсем спятила? Или он тебя... что, накачал чем-то? Скажи! Скажи мне правду!

Вся моя новая, хрупкая уверенность начала трещать, как тонкий лёд под ногами. Впервые за долгие годы я видела не хирурга, не ледяную статую, а просто женщину. И это зрелище было в тысячу раз страшнее её гнева.

Но ясность, которая пришла следом, была ледяной и беспощадной.

Какая больница? Коул ведь сказал...

Оу.

Я поняла.

Я медленно, очень медленно, высвободила своё плечо из её хватки и отступила на шаг. Что мне теперь сказать? Признаться, что мать права, а я не помню? Играть в беспамятство? Или… или попробовать встроиться в его гениальную, удушающую ложь?

Слова вырвались первее, чем я успела их обдумать. Они потекли сами, плавно и убедительно, как будто кто-то другой говорил моим голосом.

— Прости, мам… — мой голос стал тихим, виноватым, детским. Я опустила глаза, будто в стыде. — Да… я была в больнице. Там…

Я сделала паузу, давая ей представить самое страшное: яркий свет, капельницы, запах антисептика.

— Коул же был на соревнованиях, — продолжила я, поднимая на неё взгляд, в котором старалась смешать растерянность и благодарность. — Он видел, как я… ударилась головой после одного падения. Наверное, потеряла сознание на секунду. Он сразу же отвёз меня в клинику. Был рядом всю ночь. А утром… привёз сюда. Он такой… заботливый. Боялся тебя напугать.