Книга Его версия дома, страница 156 – Хантер Грейвс

Я произнесла это с лёгкой, наивной улыбкой, как будто рассказывала о милом поступке. «Ничего такого не было». Ключевая фраза. Я давала ей то, чего она отчаянно хотела: отрицание самого страшного.

Я видела, как по её лицу проходит волна облегчения. Оно не стало мягче. Но трещина паники в глазах начала затягиваться ледяной плёнкой контроля. Она снова могла всё объяснить, классифицировать, положить в нужную папку: «Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, помощь со стороны друга семьи».

— Ударилась головой, — повторила она медленно, уже анализируя. Её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным.

Она молчала несколько секунд, её грудь тяжело вздымалась.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, Кейт!

И она не стала ждать. Её руки, холодные и сильные, впились в край моего свитера. Резким, профессиональнымдвижением она потянула ткань вверх. Это не было насилием в привычном смысле. Это был осмотр.

— Мама, остановись! — я попыталась вывернуться, отшатнуться, но она была быстрее. Свитер соскользнул с меня, оголив плечи, спортивный топ. Воздух кухни ударил по коже мурашками.

На её глазах выступили слёзы. Не от жалости. От какого-то бешеного, сконцентрированного отчаяния. Она продолжала раздевать меня, её движения стали лихорадочными, неточными. Под свитером ничего не было. Только кожа, мурашки и стыд, жгучий, как ожог. Она стала щупать мои рёбра, живот, спину, поворачивая меня, как манекен.

— Молчи, — прошипела она, когда я попыталась что-то сказать. Её голос дрожал. — Молчи! МОЛЧИ!

Какое унижение.

Затем её пальцы нашли застёжку моих джинсов. Она не глядя на моё лицо, одним резким движением стянула их до колен. Холодный воздух обжёг бёдра. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие, беззвучные слёзы.

Её пальцы нажали на внешнюю сторону бедра, где синяк от вчерашнего падения на площадке действительно проступил лиловым пятном.

— Гематома, — констатировала она голосом, в котором не было ни капли материнской заботы. Но она, кажется, не была удовлетворена. Её взгляд скользил ниже, ища другое. Что-то, чего не было. Егоследы.

Она выпрямилась, и я, дрожа, стала поспешно натягивать джинсы, застёгивать свитер. Стыд был таким густым, что им можно было подавиться, но под ним, как лава под коркой остывшего пепла, начала подниматься волна другого, более яростного чувства.

Обида.

— Завтра в восемь в моей клинике, — её голос снова стал гладким, как будто ничего не случилось. — И никакого волейбола, Кейт. Твой врач и так уменьшил дозу таблеток, а ты вообще не учишься себя контролировать.

Отнять то, что единственное делало меня живой? Тот самый спорт, где я была не больной, не проблемной, а сильной, нужной, частью команды? Ту последнюю опору, которую не смогла сломать даже она?

— Нет.

Я решила повторить, чувствуя, как где-то внутри, в самой глубине, всплывают и складываются в броню его слова: «Ты взрослая девочка, Кейт.»

— Ты не имеешь права больше мне что-то запрещать, — мой голос стал чётче, громче. Он больше не дрожал. В нём зазвенела та самая сталь, которую я раньше боялась в себе найти. — Мне двадцать лет. Я учусь в университете.Так что нет. Я сама могу решать, что мне делать и что для меня будет лучше.

Я стояла перед ней, выпрямив спину, с подбородком, поднятым в вызове. Вся кухня замерла в ожидании ответа. Но ответа не послышалось. Не было крика, не было новых аргументов.