Книга Его версия дома, страница 158 – Хантер Грейвс

— Закрой свою пасть, Лидия.

— Коул — преданный мне человек. Он чуть ли не Хлою не нянчил! А Дэниела учил стрелять! — его голос гремел, оправдывая, защищая своего «солдата». — Ты всегда к нему так относилась, если бы не он…

Отец посмотрел на меня — на моё перепачканное кровью лицо, на след от её ладони, на мои широко раскрытые, полные ужаса и вопросов глаза. И резко оборвал себя. Его челюсть сжалась. Но продолжать не надо было. Мама и так поняла, что он имел в виду.

Мать отступила. Её руки бессильно повисли вдоль тела. Она смотрела на отца пустым взглядом, словно видела в нём не мужа, а соучастника в безвыходной ловушке.

— Помяни мои слова, Джон. — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной уверенностью, что у меня по спине пробежал холодок. — Ты увидишь, как он ударит тебе в спину.

Перед тем как уйти, она бросила на меня последний взгляд. Не злой. Не умоляющий. Просто пустой. Будто смотрела на что-то окончательно сломанное и ненужное.

— Завтра.Клиника.

Она развернулась и вышла. Её шаги по коридору не издавали звука. Дверь в спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Отец тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая пот и, кажется, тень от её слов.

— Нос в порядке?

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. В горле стоял ком.

— Хорошо… Я отвезу тебя… у тебя есть сорок минут. — Он потрепал меня по плечу — жест неуклюжий, будто он пытался быть отцом, но не знал как. — И не обращай внимания. У матери нервы. Она не понимает, как всё устроено.

Он помолчал, его взгляд скользнул по моему лицу — по красному следу на щеке, по растрёпанным волосам. Что-то в его выражении смягчилось. Не до нежности, а до снисходительности.

— Приведи себя в порядок. — сказал он, и его тон стал чуть более требовательным. — Подкрасься что ли.

Я снова кивнула, всё так же молча. Внутри всё сжалось. Он пытался загнать меня обратно в ту самую клетку, из которой я только что мысленно вырвалась…

Он, удовлетворившись, развернулся и зашагал прочь. Его тяжёлые шаги по мрамору постепенно затихли.

Я отошла к окну, закрывая руками рот, чтобы не вырвался звук. Беззвучные слёзы заливали лицо, горячие и горькие, смешиваясь с остатками крови на губах. Они текли сами, против моей воли, как будто прорывая плотину, которую я только что пыталась выстроить изо льда и ярости.

Всё смешалось внутри в один сплошной, болезненный ком. Физическая боль от удара пульсировала в щеке, отдаваясь в висках. А под ней — другая боль, глубже, обширнее. Моральная. Боль от унижения. От того, что меня раздели и осмотрели, как вещь. От её пустого взгляда, от её пророчества, которое легло на душу ледяной плитой.

Моё утро, такое хрупкое и прекрасное, было разрушено в щепки. От того тёплого покоя, от его спящего лица, от моей смелой мысли о любви не осталось ничего.

Почему? Почему всё, что касается родителей, всегда заканчивается так? Унижением и «сглаживанием» углов? Мать срывается до криков и пощечин, отец приходит и «решает проблему» деловитым приказом, как убирают скандал с глаз долой. Никто не говорит. Никто не слушает. Никто не видит меня. Только моё тело — то, которое можно осмотреть. И моё поведение — то, которое можно скорректировать. «Подкрасься». «Я отвезу». «Не опаздывай».

Меня тошнит от этой лжи.

Мне нужнобыло... нужно было поговорить. Снова вернуть... то состояние. Покоя. Счастья. Ту хрупкую, тёплую реальность, которая существовала только там, где был он.