Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 34 – Максим Кабир

Мартин проходит в замусоренную спальню. Сквозь щели между планками опущенных жалюзи проникает тусклый свет. Мартин берет с тумбы шкатулку Вольфшлягера.

– Я разгадал секрет, но ничего не произошло. – Включается приторная мелодия. Пальцы Мартина скользят по медальонам. – Так я подумал. Но потом в сортире пивной увидел мух с человеческими лицами, и они приветствовали меня в новой реальности. – Мартин не смотрит на оператора. Куба ставит камеру на стол; она продолжает снимать человека со шкатулкой. – Я перенесся, сам того не заметив, и тебя прихватил с собой. Ты еще скажешь мне…

Куба подлетает к Мартину и бьет его штативом по голове. Мартин падает. В эту секунду происходят сразу три вещи. Мелодия меняется. Сами собой поднимаются жалюзи, затопляя комнату светом. Стена, на которую направлена камера, начинает пузыриться. Куба видит это и забывает про штатив в своих руках.

– Они идут! – восклицает лежащий на полу Мартин.

Пузыри, каждый размером с голову младенца, набухают на стене и пульсируют. Они черные и маслянистые.

– Кто идет? – сипло спрашивает Куба.

Мелодия не только зловещая, но и насмешливая. Мартин садится, его задранная голова входит в кадр. Волосы слиплись от крови.

– Умоляю, сними это. – Мартин тычет в сторону Кубы стволом револьвера, не особо целясь. – Просто сними.

Куба медлит, но через пару секунд отбрасывает штатив, кидается к камере и поднимает ее на плечо. Стена разверзается от пола до потолка, похотливо чмокнув. Изнутри алого зева дует ветер, сметая с тумбы бумаги.

– Душа Христова, освети меня! – кричит Куба. – Тело Христово, спаси меня!

Дыра ширится, окаймленная черными пузырями, она поедает бетон. Грандиозная пасть – или скорее врата – озаряет комнату багровым светом. Ветер неистовствует.

– Кровь Христова, напои меня!

Мартин смеется и чешет дулом револьвера висок.

– Кровь Левиафана, омой меня! – передразнивает он Кубу.

В пробоине между мирами мелькает высокая фигура. Сложно утверждать, но кажется, что у существа, идущего в комнату по туннелю, вытянутая морда овчарки, крылья и надкрылья, как у таракана, и тараканьи ноги вместо рук, и папская тиара на голове. Существо царственно движется к зрителям. Ветер усиливается. Теперь это настоящий ураган.

– В ранах Твоих сокрой меня! Надя! Родная!

За первым существом шагают… грядут… другие. Бесконечная процессия.

– Кто? – воет Куба. По наклону камеры видно, что ему сложно стоять прямо. – Кто это, Мартин?

– Распорядители! – кричит журналист и безумно хохочет. – Хозяева дома терпимости, трупный синод, повелители похоти и смерти!

Тумба катится прочь из кадра. Улетает телевизор. Кубу волочит к окну, мелькает трухлявая рама, раздается короткий вопль, камера несется в бездну, но не падает, зацепившись за что-то, и раскачивается маятником. Куба лежит на асфальте, изломанный и мертвый. Камера качается к соседнему зданию и снова обратно, чтобы мельком снять покойника. Со всех сторон к Кубе крадутся люди-куклы. Их морды запрокинуты, слепые глаза смотрят в объектив. Как мерзкие падальщики или плакальщицы, они окружают Кубу и кладут на него руки.

Картинка застывает. Камера резко взмывает в воздух, парит, показывая зрителю фасад многоквартирного дома, и плавно скользит к окну, из которого льется багровое свечение. Не нуждаясь больше в операторе, камера влетает в спальню, где на кровати совершенно голый Мартин сладострастно обнимает гигантского червя. Его руки погружаются в розовое желе плоти. Мартин кричит в экстазе и содрогается, закатывает глаза, изо рта текут слюни. Червь изгибает кольчатое тело. Камера совершает три оборота, снимая любовников со всех ракурсов, а потом грохается об стену, и за секунду до того, как эта нематологическая порнография заканчивается, крик наслаждения переходит в преисполненный ужаса вопль.