Книга Канун всех нечистых. Ужасы одной осенней ночи, страница 9 – Максим Кабир

– Я… – Субботин потерял дар речи. По рубашке крались ноготки «Люси».

– Мы не просто труппа, мальчик. Мы семья. Я должна попробовать все, что пробовала моя младшая сестра.

«Люси» прижалась к нему своим гибким ледяным телом.

– Это что, твой монолог? – прошептал он хрипло.

– Ага. Вот послушай. – Пальцы гуляли по его груди. – Существует легенда. Бог наложил на вампиров тринадцать печатей. Боязнь солнца, запрет входить в дома без приглашения, необходимость спать в этих тесных гробах… Чеснок, зеркала, осина, проточная вода… до черта сдерживающих факторов. Но о главном нечасто пишут. Вампир обязан публично признаться в своей природе, выявить потаенную суть… пред крестом назвать себя. А ты в курсе, как много крестов вокруг нас? Издавна некая сила волокла нежить к палачам-инквизиторам с поличным. Или к убийцам-мозгоправам. Иначе наша… наша внешность меняется, как портрет Дориана Грея. Благо сейчас можно прикинуться готом… косплейщицей… Или колесить по стране со спектаклем. Утоляя изредка жажду… Лучше, чем сгнить, не так ли?

Ее губы раздвинулись, совсем не сексуально, по-собачьи, и юркий язык облизал зубы.

Рядом грохнуло, покачнулся гроб. Из него донесся слабый стон. Субботин, которому срочно требовалась передышка, взглянул на «Люси», словно спрашивая разрешения. Она снисходительно кивнула.

Ощущая себя актером на провинциальной сцене, Субботин наклонился, снял крышку. И отшатнулся, пораженный.

В гробу извивалась рыжая подруга Оли. С ней Субботин провел ровно одну жаркую ночь…

– Олин гость, – сказала «Люси».

Девушка в гробу была связана. Она мычала в кляп и таращилась на Субботина глазами, полными ужаса.

– Я не…

– Все ты понимаешь, – проворковала «Люси».

Сбоку зашуршал занавес. Опешивший Субботин поднял голову. С потолка вниз поползли актеры. Каким-то каскадерским чудом они карабкались по занавесу, почти не раскачивая его. Как огромные мухи. Как падальщики, учуявшие запах добычи.

Граф, Харкер-Рэнфилд, Ван Хельсинг, чьи зубы не помещались в разинутой пасти. И Оля. Голая белая, будто червь, Оля. Из ее алого рта на подмостки сочилась вязкая слюна.

Было еще какое-то прячущееся в тени древнее существо, тварь с лысым шишковатым черепом и пылающими глазами. Нереальное существо судорожно подергивалось, и руки-тени, как конечности исполинского паука, как нити кукловода, рыскали по стенам и креслам, управляли актерами-марионетками и тянулись к дрожащим жертвам прожорливого балаганчика, кочующего театра.

«Режиссер», – догадался Субботин.

Актеры сползали на сцену, окружали добычу. В гробу скулила связанная девушка.

– Правила соблюдены, – сказала «Люси». – Добро пожаловать в буфет.

Последним, что увидел Субботин, было искаженное голодом лицо Оли.

Это было громоздкое угрюмое здание на задворках Бостона, но Джастин не успел сфотографировать ни псевдовикторианский фасад, ни хеллоуинские украшения во дворе. Грейс уже заглушила автомобиль и торопилась по аллее. Сама мрачнее предгрозового неба и стен цвета запекшейся крови.

Подъездная дорога выгибалась, как спина доисторического ящера. Улица заканчивалась, в низине раскинулась желто-красная равнина. Призраки метались по ветру, скалящиеся и невесомые, с раскосыми глазами, полными ненависти. Призраками были черные воздушные шарики, на которые, словно на лишенные тел головы, надели картонные маски. Резиновые духи болтались над свежевыкрашенным забором. Тряпичные летучие мыши были пришпилены к штакетинам, а у ворот громоздились оранжевые тыквы, тоже оскаленные и злобные.