Книга Искусственные ужасы, страница 201 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

Когда их автомобиль подъехал к дому, Богдан вышел первым, потом – Катя, но Густав так и остался сидеть внутри. Поэтому ей пришлось открыть заднюю дверцу и встретиться с вопрошающим взглядом поднятых на неё глаз: «Уже приехали?» Катя кивнула в ответ на безмолвный вопрос: «Уже».

Он вышел и не спеша последовал за ней, оглядываясь по сторонам. Видимо, пытался оценить обстановку. Ей бы сказать что-то, успокоить его, но она не торопилась. Пусть он лучше побудет какое-то время в неведении. Пока они не убедятся в искренности его намерений.

Они вошли в просторную гостиную, где их уже ждал Павел. Он стоял, опёршись о трость. Алую мантию, которую он надел перед их отъездом, сменили светлые летние брюки и рубашка с коротким рукавом. Богдан быстро сел на диван, скрестив руки перед собой; Катя тут же устроилась рядом.

– Кто вы? – спросил Густав, смотря на них недоверчивым, даже каким-то робким взглядом.

– Здравствуйте, Густав Фишер, – заговорил тихим старческим голосом Павел. – Меня зовут Павел. А это, – он указал рукой в их сторону, – мои друзья, Катерина и Богдан. Мы русские, но это не имеет никакого значения. Я получил ваше письмо, поэтому вы здесь. Хотя, признаться, мы были заинтересованы в этой встрече не меньше вашего. И раз уж вы сами с нами связались, то, думаю, можно перейти сразу к сути.

– Это из-за пьесы? – уточнил он, переступая с ноги на ногу и прижимая к себе папку.

– Не только. Но из-за неё тоже. Вы написали, что напуганы происходящим и хотели бы личной встречи. Давайте присядем, и вы всё нам расскажете. Откуда у вас эта пьеса?

Он опустился в кресло, а Густав неуверенно прошёл к дивану, устроился с краю и, положив папку на колени, повернулся лицом к Павлу.

– Пьеса, пьеса… – Густав судорожно стиснул руки, опустил глаза, стараясь ни на кого не смотреть. –Её мне принёс официант.

– Какой официант? – спросила Катя.

Он открыл рот, собираясь ответить, но сделал паузу, видимо, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Сначала очень спокойно, но чем дальше он рассказывал, тем эмоциональнее становилась его речь. Его будто прорвало. Он говорил и говорил. И с его слов складывалась порой хаотичная, но вполне ясная картина. Он описал встречу с официантом в тот злополучный день. Пересказал разговор и даже назвал адрес ресторана. Потом поведал о приходе Ангела поздней ночью и обо всём, что случилось после. Он не забыл упомянуть, в каком состоянии пребывал до того, как получил рукопись пьесы, и как его жизнь изменилась после. Про жуткие видения, сны, которые с каждым днём беспокоили всё больше и больше, но он считал, что это малая плата за возможность поставить что-то поистине великое. Божился, что сглупил и хотел бы всё вернуть. Особенно жену. Что он не виновен в смерти критиков. Что во всём виноваты Ангел и эта пьеса. А он всего лишь творческий человек, не сумевший устоять перед настоящим искусством. Разве в этом есть его вина?

Густав прижал руки к лицу и, склонив голову, прошептал с дрожью в голосе:

– Когда я захотел отказаться, он сказал, что я забываю про самое главное условие: все, кого я знаю, включая моего сына, умрут, если я не поставлю пьесу в срок. Что Роберту нет разницы, кого убивать, и добавил, что моя жена была лишней жертвой, она умерла зря. А смерть критиков – лишь его воля… – Подняв голову, он убрал руки. Одинокая слезинка скатилась по его бледному лицу, и Густав протянул лежавшую на коленях папку Павлу. – Это оригинал. Вы можете взглянуть на него, если это хоть как-то поможет.