Книга Искусственные ужасы, страница 231 – Борис Хантаев, Ольга Кочешева

– Что значит «сожги Франциска Мореца»? – спросила заинтересованная историей Марил.

– Я сам не мог понять этого какое-то время. Франциск Морец пропал так же, как и мой брат. И я понятия не имею, где он может находиться, да и сжигать человека не лучшая идея. Но потом мне вспомнилась картина в квартире Густава Фишера: на ней как раз изображён Франциск Морец. Возможно, во сне мой брат подразумевал, что я должен сжечь именно её. Вообще-то, я не верю во сны и всякую мистику: для меня всё это лишь суеверия. А как к этому относишься ты? – Гюнтер посмотрел на Марил так внимательно, будто действительно нуждался в её ответе.

– Знаешь, когда так внезапно пропадают люди, а тридцать четыре человека убивают себя непонятно почему, нужно откинуть все предубеждения, – вполне уверенно ответила она.

– Мне тоже так кажется. Именно поэтому я сегодня пошёл на преступление. – Гюнтер встал из-за стола. – Ты любишь живопись?

– Мне нравится Каспар Давид Фридрих[34], – сообщила она, сильно удивив его. – Не смотри на меня так. Если я работаю проституткой, это не значит, что я не могу разбираться в искусстве.

– Прости, – виновато улыбнулся Гюнтер. – Тогда пошли со мной, покажу тебе кое-что интересное.

Они вошли в спальню, в которой они с Марил провели последнюю встречу. Всё осталось почти прежним: пушистый ковёр под ногами, застеленная простеньким покрывалом кровать, тумбочка рядом, а вдоль стены – комод и шкаф. Единственное незначительное изменение – большая картина у кровати.

– Это то преступление, о котором я говорил, – начал Гюнтер. – Есть у меня знакомый домушник, я же всё-таки полицейский, общаться спреступниками – это моя работа.

– Я думала, твоя работа – ловить преступников, – съязвила она.

– Иногда, чтобы поймать большую рыбу, нужно поякшаться с мальками. Ты тоже преступница, между прочим, проституция в Германии разрешена, но ты работаешь нелегально, значит, уклоняешься от налогов, – заметил Гюнтер.

– Туше. – Она не стала оправдываться. – Ладно, продолжай.

– Так вот, этот домушник вскрыл квартиру Густава Фишера так, что тот даже не заметил, а я забрал этот портрет. Так что ты скажешь о нём?

Марил опустилась на корточки, чтобы внимательнее рассмотреть необычную картину, но потом довольно быстро поднялась.

– Есть искусство, которое способно залечить раны, а есть то, что может покалечить. Эта картина относится ко второму типу, – пояснила Марил. – Тот, кто её нарисовал, – злой или глубоко несчастный человек.

– Как думаешь, я могу её сжечь? Ведь всё-таки это произведение искусства, оно должно храниться в музее.

Она на мгновение призадумалась.

– Пожалуй, у тебя нет выбора. К тому же вряд ли по-настоящему великий художник стал бы подписывать картину одним только именем. Думаю, мир переживёт исчезновение одной работы этого Роберта, кем бы он там ни был. Только, если решишься, делай это прямо сейчас – хочу посмотреть, что произойдёт.

– Думаю, ничего особенного. Мы просто уничтожим картину, за что мне впоследствии будет очень стыдно. Но раз ты хочешь посмотреть, то лучше всего жечь в ванной, – сказал Гюнтер Кляйн.

Они вошли в просторную комнату, и он, достав портрет из рамы, поставил его внутрь большой керамической чаши, отделанной искусственным камнем.

– Не верю, что я это делаю, – произнёс Гюнтер, поджигая спичкой уголок картины.