Книга Песни хищных птиц, страница 144 – Рия Альв

– Тебе честный ответ или успокаивающий?

– Ясно. Можешь не отвечать. – Она едва слышно усмехнулась.

– На самом деле не так плохо, как кажется, – я даже не врал. – Что с Фриг?

– Она проснулась, но пока не хочет никого видеть. Уртика тоже ничего не говорит.

– Случилось что-то плохое?

Я перевел взгляд на Аин, она уже смотрела не на меня, а куда-то вверх, в угол комнаты. Она несколько раз быстро моргнула, будто пытаясь сдержать слезы.

– Да, – выдохнула Аин, – да, наверно, случилось.

* * *

Темные туннели тянутся под пустыней, пронизывая ее насквозь, свиваются как шипящий клубок ядовитых кобр. Он знает эти туннели. Каждый поворот, каждый изгиб. Он сам часть этого подземелья.

Он ходит здесь легко и беззвучно, почти так же, как скользит вслед за ним тень. Не его, но приставленная к нему. Вокруг почти нет света, но он все равно видит ее, чувствует, потому что она чернее тьмы, плотнее мрака. У нее нет ног, но она идет за ним. У нее нет глаз, но она тоже видит его.

Они вместе минуют поворот за поворотом. Там, где совсем нет света, он дотрагивается руками до стен, чтобы не сбиться. Тогда кажется, что сам лабиринт ведет его сквозь себя, что он и тень – тоже часть лабиринта.

Лабиринт всегда приводит его туда, куда он хочет. У них всегда одно желание на двоих. Сейчас они хотят видеть ее.

Широкий подземный зал с высоким сводчатым потолком. Он прислоняется к одной из серых колонн, почти под самым висящим на ней светильником. Белое пламя в черной парящей на цепях чаше. Но его тень становится еще четче.

Она стоит спиной. Темно-серые одежды струятся по полу, сливаясь со стелющимся туманом. Перед ней стоят ее слуги, ее почитатели, ее обожатели. Лица их скрыты тьмой, но он знает – они ловят каждое ее слово, смотрят на нее так, как пристало смотреть на божество. Каждый из них ждет, что она наградит его своим взглядом. Но он знает – глаза ее закрыты.

И будут закрыты до того, как слуги ее не уйдут. Тогда она обернется, обернется и посмотрит только на него, потому что она знает, она чувствует его. Он смотрит на нее с жадностью, с кипучей ревностью, он ненавидит ее слуг, всех и каждого.

Потому что она – только его божество.

Но вдруг она становится ближе. Руки ее тени ложатся ему на плечи. Ее собственные руки накрывают ему лицо, закрывают веки. Боль нарастает под ними, словно пустынное солнце раскрылось бутоном цветка между ее ладоней. Он что-то кричит бессвязно, путано, так что не может разобрать собственных слов. Он не понимает, за что заслужил это. В чем виноват перед ней.

Вокруг становится слишком много света. Знакомый лабиринт оборачивается чуждым городом, болезненно-белым, обжигающим. Каждый камень его пылает и жжет кожу. Она стоит среди белого огня, темная. Она все еще не отнимает рук. Ее собственная боль течет по ним, впивается в его кожу и глубже, глубже, туда, где срастется с его собственной болью. Туда, где она змеей вопьется в его разум и вырвет все, что связано с ней, оставив вместо памяти только след от укуса.

Он уже не кричит, лишь молит, захлебываясь слезами. Молит не о пощаде и не о смерти. Он раз за разом повторяет одни и те же слова:

– Не оставляй меня.

– Знаешь, о таком обычно не просят, приставляя клинок к шее.

Голос Сивиза был, как всегда, спокоен, будто ничего не происходило. А что-то происходило, хотя сам Нарро еще не понял, что. Не понял, но уже успел рефлекторно схватиться за нож и приставить его к чужой шее.