Книга Пыльные перья, страница 13 – Ольга Дехнель

Саша давно не была ребенком, девочкой или кем угодно из списка, в августе ей должно было исполниться двадцать, но в эту секунду она снова почувствовала себя ребенком. Бестолковым до крайности, ищущим приключений до зуда в пальцах, готовым расплакаться от того, что кто-то сделал для нее что-то хорошее.

– Иголочка. – Саша покачала головой, отломив для нее кусочек печенья, и, больно, до крови, куснув саму себя за палец, протянула домовихе руку. Игла собрала каплю в ладони, рассматривая ее чуть дольше положенного. Саша нахмурилась, собираясь спросить, когда дверь в комнату распахнулась. Ни стука, ни предупреждения.

Саша подобралась моментально, готовая зашипеть и броситься. Могла бы просто посмотреть на Иглу, которая даже не думала напрягаться, только выпила свою каплю с громким хлюпаньем и сейчас довольно зажевывала ее печеньем, хрустя так вкусно, что Саша впервые взглянула на тарелку с интересом.

Мятежный замер в дверях, небрежно опираясь о косяк. Следы бессонной ночи у него на лице были какими-то томными, а синяки под глазами обозначались даже ярче обычного. Раздражение сочилось из самых Сашиных зрачков, ее злило все: отсутствие стука, расслабленная поза, будто он ввалился к себе домой, его отвратительно высокий рост – как он не собирает люстры лбом? Его узкие бедра и его бестолковые пухлые губы – зачем ему такой рот? Саша знала зачем. И не хотела развивать эту тему, хотела бросить в него чем-нибудь.

Я злюсь на Мятежного не потому, что он оттаскал меня за волосы и ткнул мордой в труп. Нет. Я злюсь на Мятежного просто по факту.

– Я не опоздал на обмен любезностями? – Взгляд у него был ленивый, а голос если и выдавал усталость, то самую малость. И глаза не отражали свет, никогда не отражали свет.

Что ты такое? Что мы все такое?

Игла пискнула что-то недовольное и добавила:

– Маречек, проследи, чтобы она выпила отвар, у меня есть работа на кухне.

Саша наблюдала молча, с мазохистской жадностью. Это так работает: что-то бесит тебя до невозможности, и ты не можешь отвернуться. Это чешущаяся болячка, голос разума предостерегает сдирать, а ты чешешь все равно, пусть даже будет кровь и останется шрам. В конце концов, кровь и шрамы – это его вечные спутники, Мятежный в них живет и раскрывается.

– Я что, нянька ей? Максимум, Игла, я ее подержу, а ты вольешь ей отвар в рот. Подойдет?

Саша демонстративно подняла чашку, отсалютовав сначала домовой, потом Мятежному. Саша не улыбалась, выражение лица, жестокое и неприятное, стирало все прочие эмоции. Чашку Саша выпила залпом, обжигаясь и фырча, как недовольный зверек. Было тепло или было жарко, было сложно не швырнуть в него чашкой. Игла просияла и исчезла, не забыв потрепать ее по руке и шепнуть ласковое «Сашенька». Хорошая домовая всегда знает, когда ей исчезнуть. Мятежный смотрел на нее не мигая, будто с брезгливостью – Саша бы не стала себя обманывать, думая иначе. На нее он смотрел именно с брезгливостью, на Грина – как на последнюю звездочку во вселенной. Это было хорошо, это было правильно. Саша отозвалась негромко, всего лишь констатировала факт:

– Ты всегда достаешь из меня самое худшее, ты знаешь? Самое уродливое и самое мерзкое. А знаешь, что еще смешнее? Мне нравится. Я не чувствую себя виноватой. Я не чувствую себя неблагодарной сволочью. С тобой будто можно.