Книга Пыльные перья, страница 146 – Ольга Дехнель

– Но я и не сказал, что надежда есть. Послушай, Александра. У меня есть несколько предположений относительно того, как можно помочь вашему Истомину. Но это серьезные ритуалы. Это магия крови. И, соответственно, это всегда огромный риск, потому что подобные расклады – это исключительно о рисках и непредсказуемых последствиях. Валентина ведь говорила вам о том, как работает эта часть Сказки?

Саша помнила лекции Валентины, Саша вообще помнила об этом мире существенно больше, чем ей бы хотелось. Неважно, сколько она пыталась увернуться от обязанности учиться. И сейчас – сейчас дышать было нечем, а в ушах стучало. Мысли путались. Она чувствовала только его присутствие, бесконечно прохладное, стабилизирующее, она сама себе казалась неуместным лесным пожаром посреди зимней ночи, и откуда взялся только? Свет от лампочки в торшере моргнул и потянулся к ней.

– Но теоретически, подчеркиваю: теоретически, это может сработать?

В эту секунду он все-таки выглядел впечатленным. Саша хотела спрятаться, не смотреть на него, смотреть на свои руки или, черт знает, на Волгу в окне. Неважно. Но смотрела прямо Ною в лицо, ожидая хоть слова, хоть намека. Подтверждения.

– Теоретически, Александра, сработать может и горчичник, если ты приложишь его к правильному месту на Григории. Но я не теоретик, я практик. И с этой точки зрения я скажу, что вероятность успеха – процентов пять. Я бы, скорее, поставил на то, что это убьет его или необратимо изменит, и далеко не в том ключе, в котором тебе хотелось бы.

Саша взорвалась, ее голос звенел, ударялся о потолок и рикошетил от стен, возвращался к ней, и она не знала, что оружием может быть даже собственный голос:

– Да что вы мне про свои практики! Пять процентов. Пять! Это же так много. Это больше, чем у него когда-либо было! Все они. Слышите? Все: эти московские претенциозные стервы в шалях и цветастых платках, эти шаманы – все они твердят одно и то же! Что надежды нет. Никакой. Вы говорите – пять процентов. Пять процентов, что он не умрет. Это…

Саша не верила, что он знает, что такое жалость. Она сама не знала ее, если Саша что и знала, так это то, что жалость не поможет ни тебе, ни другому человеку. Это всего лишь кривая цепочка с гнутыми звеньями. Свяжет вас. И пользы не принесет. И разомкнуть ее вот так запросто не получится. Нет. Ной ее не жалел. Но смотрел долго, со значением, Саша видела себя в его голубом глазу, она в нем будто застыла, такая маленькая и такая отчаянная, в черном глазу по-прежнему не было ничего, замечательная бархатная пустота. Нет, он не жалел ее совершенно точно.

– Иногда магия такого рода работает так, что лучше бы ты позволила умереть ему, ты знаешь? Мучает так, что они умирают раньше срока, просто потому, что это так невыносимо больно. Играет с разумом. Стирает границы. Он может и не узнать тебя после. И ты можешь не узнать его.

Я бы хотела быть на его месте. Все мы. С собой проще. С собой всегда легче. А отдать его? Теплого, улыбающегося, живого? Знать, что ему будет больно и что он идет туда, где ты до него не дотянешься, не сможешь помочь?

Саша не хотела слушать его дальше, слушать его становилось больно, просто невыносимо, она сердито кусала губу до тех пор, пока не почувствовала кровавый привкус на языке.