Книга Пыльные перья, страница 149 – Ольга Дехнель

– Один последний вопрос, можно? – Она не стала дожидаться, пока Ной кивнет, успевшая привыкнуть к его молчанию. Есть молчание, лишенное окраски начисто. А есть осмысленное, глубокое какое-то. Его. Молчание у Ноя было густое, Саша представляла его: огромное как море, насыщенно-бордовое, и плыть в нем было бы решительно невозможно. – Если любое состояние, любую характеристику можно подогнать под себя, сделать из нее вторую кожу так, чтобы она шла. Чтобы сидела как влитая. Что бы вы сделали с потерей? Нет, не так даже. Что вы делаете с потерей? Когда живешь так долго… ведь нельзя не терять? Невозможно удержаться от того, чтобы привязываться. И потом терять снова. Правильно?

Он показался ей почти человечным, почти грустным, и она не знала: то ли это ее собственные краски для жизни и собственные потери коснулись его лица, придали ему сходство с человеческим, то ли в нем самом тоже это было. Когда-то очень давно, но он не забыл. Он так и не забыл, и чувство осталось здесь.

В этот момент существовала только темная комната, и за окном – только зияющая пустота, никаких огней – тоска бессмертного и маленькая смертная боль, которая почему-то все равно имела значение.

– Потеря потому так называется, Александра. Что она потеряна. И заворачивать ее в шелк или вельвет бесполезно, внутри все равно будет пусто. А после того как ты обернешь ее во множество слоев ткани, это кончится только тем, что пустоту ты будешь ощущать еще острее. То, что потеряно – потеряно. Этого больше нет. И можно потратить множество лет, одевая пустоту в яркие платья, или еще больше лет, ползая по пройденной тобой дороге в поисках утраченного. Но оно все равно к тебе не вернется. Ты ведь и сама это знаешь.

Саша знала. Саша возвращалась на обгоревший пустырь сотню раз в своих снах и мыслях и искала, искала папины улыбки или мамины руки, искала призрак собственного детского смеха. Утрачено. Потеряно. Необратимо. Безвозвратно. На пустыре жили жуткие обгоревшие мумии. Или не жил никто.

Саша подняла на него глаза. Отчаяние, сплошное концентрированное отчаяние, и как с ним жить? Как с собой жить? Пустырь был ее местом, перестал быть домом и стремительно пытался стать ничем.

– Я знаю, – Саша отозвалась еле слышно, следя, чтобы голос не треснул, не сломался на середине фразы, – я знаю. И я помню потерю… Просто скоро, если вы не поможете… если ничего не получится, мне придется пережить еще одну. И я не знаю, как ее пережить. Я не могу себе вообразить, как сделать это снова.

Как у одного человека могут быть такие знающие глаза? Саша могла бы спрятаться в его стерильном, лишенном запаха холоде, и, может быть, ее не нашло бы там даже сокрушительное чувство потери. Она чувствовала себя самую малость трусихой. Ждала его ответа как приговора. Хотела закрыть лицо руками, но вместо этого встала будто прямее. Ной не двигался с места, но отозвался на полтона мягче, достаточно для того, чтобы Саша с облегчением выдохнула, еле слышно.

– Ты переживешь это. Так же, как пережила в прошлый раз. Будет больно. И будет ужасно. Будет невыносимо. Это будет совершенно невозможно пережить, и, скорее всего, ты будешь метаться, не в силах найти себе места. Это будет слишком. И ты, конечно, не раз спросишь себя, как такая огромная боль может в тебе поместиться. Это нельзя сделать легким. Потерю нельзя приручить, она всегда действует вернее и бьет сильнее. Так, чтобы дольше болело. И именно поэтому это никогда не будет просто. Но ты переживешь это. С болью. И с кровью. Но переживешь непременно. В этом весь секрет. У меня для тебя нет другого. И я совру тебе, если скажу, что не помню каждую из своих потерь. Они все оставляют шрамы. Вот только ты, Александра, шрамов не боишься, правда?