Книга Семь жизней Джинберри, страница 38 – Кэсси Крауз

Это моя ошибка. Расширенные зрачки стирают грань с шоколадной радужкой и кажутся теперь терпким черным омутом. Густые ресницы Вэя дрожат, но он не разрывает наш зрительный контакт. Помимо беспокойства, в его глазах сквозит еще одна не понятная мне эмоция. Я медленно выдыхаю и невольно стискиваю его руки покрепче. Взгляд Вэя дергается к моим приоткрытым губам, и я ловлю себя на безумной мысли.

Подаюсь ближе совсем чуть-чуть. И Вэйлон тоже…

Я прикрываю глаза. Наши лица совсем близко, и я чувствую, как начинаю краснеть.

– Бекки, – тихо зовет меня Вэйлон.

– Ты мой герой, Вэй, – бормочу я, отстраняясь. – Ты знаешь об этом?

Пухлые губы вздрагивают от улыбки. Он качает головой и рассеивает магию момента.

– Скажи! Знаешь?! – настаиваю я, включив дурочку, чтобы сгладить странную неловкость.

– Знаю, да, – шепчет Вэй и, прежде чем отпустить, касается губами моего вспотевшего виска, задерживаясь у него дольше, чем обычно.

Я не блондинка. Я не в его вкусе. Все, на что я могу рассчитывать, это братский поцелуй в висок или макушку.

И вот, до моего отъезда в Джинберри остается один день. Я отпускаю в свободное плавание малыша Ставински, отдаю Алфредо снимки его нового меню, а он и ребята закатывают мне прощальную вечеринку. На ней нет Дерека и Мэри, только наши рыцари и Лотти.

Мы танцуем с Бруно неумелую сальсу, Рэндал и Декстер, две стосемидесятишестифунтовые сластены, наворачивают десерты. Лотти на кухне учится у Алфредо готовить баноффи, наш традиционный сладкий пирог из печенья, бананов, карамели и сливок, а Вэйлон расхаживает по бару, развешивая новые фотографии десертов Алфредо.

Когда приезжают наши с Дексом родители, мне вручают большую подарочную коробку. Отбросив крышку, я восторженно взвизгиваю под довольный смех Лотти и Бруно: мне дарят ярко-желтые резиновые сапоги «Хантер» и такой же желтый прорезиненный плащ с капюшоном.

– Теперь ты настоящий цыпленок, Бекси! – одобрительно ухмыляется Рэндал. – Обещай вырасти в годную курочку!

Только присутствие мамы, которая впадает в волнение всякий раз, когда мы с Рэндалом грыземся, не дает мне ответить ему, как подобает нашим высоким отношениям.

– Солнечный лучик! – заключает мой папа, когда я кружусь перед ними в своих обновках. И на какое-то мгновение я возвращаюсь в счастливое беззаботное детство, залитое солнцем, смехом и лимонадом. Возвращаюсь в один из теплых дней под лимонными деревьями нашего садика в Эннисмор-Гарденс. О том, что детство осталось далеко позади, свидетельствуют исполосованное морщинами папино лицо и усы, припорошенные сединой.

Мы с Дексом хохочем, и иногда чересчур громко, только бы порадовать родителей. Пусть они думают, мы оправились, пусть верят, что жизнь у нас продолжается. Пусть не догадаются, куда мы собираемся завтра после рассвета.

В семь утра я топчусь у железных ворот католического кладбища Святой Марии. Солнце лениво пробивается сквозь листву могучих дубов, но вовсе не собирается согревать остывшую за ночь землю. Мне даже кажется, что над некоторыми надгробиями еще реет молочный туман.

Я полностью готова к отъезду. Мой «Мини» с двумя чемоданами терпеливо дожидается на парковке. Осталось только одно незавершенное дело. В утро понедельника мало кто рвется навещать своих близких на кладбище, но другого выхода у нас нет: Дексу нужно на работу, мне – прочь из Лондона.