Книга Список подозрительных вещей, страница 126 – Дженни Годфри

Я вздрогнула от новости о возвращении Иштиака, и меня тут же согрели мысли о нем и о мистере Башире.

– Это не означает, что все изменится, – поспешила добавить Шэрон. – Мы и дальше будем гулять вместе и…

– Но все равно изменится, – с трудом выговорила я. – Это все меняет. Что, если ты больше не хочешь быть моей подругой? Я чувствую… чувствую…

Я хотела сказать ей, как сильно переживаю из-за Брайана. Что перестала спать. Что чувствую себя ужасно и что только ее дружба может убедить меня в том, что я не плохой человек. Но я не могла сдерживать слезы, и они полились. Шэрон взяла меня за руку и крепко сжала.

– Более умного, веселого и верного человека, чем ты, я в жизни не встречала. Мы всегда будем подругами, – сказала она. – Всегда. Но тебе придется прекратить все это… эту… манию.

Я кивнула – и молча размышляла о списке всю оставшуюся дорогу до школы. Права ли Шэрон? Меня преследовали образы Брайана, как бы сильно я ни старалась отогнать их. Я отмахивалась от них, как от мух. Каждый раз, когда думала о нем – вот он стоит напротив магазина, шляется с Нилом и Ричардом, гладит Манго по носу, – мне приходилось напоминать себе о том, что он, возможно, причастен к пожару или даже является самим Потрошителем и что его смерть, возможно, не имеет ко мне никакого отношения.

Но мысли всё одолевали.

Иштиак ждал нас на игровой площадке, и Шэрон держала его за руку, когда они шли по коридору в класс. Наши одноклассники расступились, открывая им проход, как в Библии. Я плелась за ними и игнорировала косые взгляды и комментарии, бросаемые им вслед.

Нил и Ричард, стоявшие, когда мы входили, по обе стороны от двери в класс, тихо бормотали, и я, глядя на их лица, полные ненависти, предположила, что это угрозы в адрес Иштиака и оскорбления в адрес Шэрон. Вот их игнорировать было не так-то просто. Я уже давно чувствовала, что в них что-то сдвинулось, что где-то на своем пути они свернулись, как сворачивается скисшее молоко. Я вспомнила статью, в которой говорилось, что поведение Потрошителя «обостряется». У этих ребят оно, кажется, тоже обострялось. Только вот куда ведет это обострение, я не знала.

* * *

На этой же неделе, чуть позже, когда выходила с репетиции хора, я увидела, что одна из младших участниц хора, Элисон, тихая девочка с голубыми искрящимися глазами и веснушками, стоит в одиночестве на церковной парковке и плачет. Элисон мне нравилась. Своей застенчивостью и напряженным выражением лица она напоминала мне меня саму.

– В чем дело? – спросила я.

– Мне противно, что он щекочет меня. – Она шмыгнула носом. Я огляделась вокруг. Рядом никого не было.

– Ты о ком?

– О том мужчине, – сказала она. – О дяде Реймонде. Когда он раздает оранжад. Мне это не нравится. Он всегда это делает, а я всегда говорю ему, что мне не нравится, но он все равно продолжает.

– А почему тебе не нравится? Ведь он шутит, – попыталась успокоить ее я.

– Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался, – сказала Элисон, и я попятилась, ошарашенная ее яростью. Она помахала машине, въехавшей на парковку, и побежала, а я смотрела ей вслед; видела, как она забралась в салон на заднее сиденье и как мама поцеловала ее в щеку.

На следующем занятии хора мы начали репетировать наш рождественский концерт, до которого оставалось всего несколько недель. Мы отрабатывали исполнение попурри из рождественских гимнов, и я надеялась, что мне удастся уговорить папу прийти и даже, возможно, тетю Джин, так как мне предстояло петь соло «Тихую ночь». Дядя Реймонд, вооружившись фотоаппаратом, делал снимки для церковного информационного бюллетеня, и я, как солистка, оказалась на снимках в середине первого ряда. После того как все фотографии были сделаны, дядя Реймонд сказал: