Книга Список подозрительных вещей, страница 159 – Дженни Годфри

– Думаю, пора.

– Да, пора, – ответила мама.

Папа выключил радио и сел рядом с нами. Я легла к маме на колени, мое сердце громко стучало.

– Мив, солнышко, нам надо кое-что тебе сказать… – начал он.

Мама судорожно втянула в себя воздух и, гладя меня по голове одной рукой, другой накрыла руку папы.

– Нет, Остин, я сама. – Она помолчала, выпрямив спину. – Ты знаешь, как мне было плохо все это время.

– Да, – прошептала я.

– М-да… Со мной кое-что случилось. Нечто… нечто очень болезненное.

Она снова сделала глубокий вдох, а папа взял ее руку в свои. Когда мама заговорила, ее речь зазвучала отрывисто:

– Кажется, все было вчера, но на самом деле миновало много лет, я думаю. Я пошла к своим друзьям всего лишь поиграть в лото. В тот раз я впервые ушла из дома надолго, вечером и одна, без тебя и твоего папы. Еще я выпила – правда, немного, но все равно захмелела. Наверное, потому, что долгое время вообще не пила алкоголь. Когда настала пора идти домой, я решила пройтись пешком, ну, чтобы проветриться. И. В общем. На меня напали.

Мы сидели в тишине, пока я осознавала сказанное и вслушивалась в дыхание мамы; мое сердце билось все так же громко, но в ритме с маминым. Я чувствовала это через ее колени, через ее руку.

– Я убежала. Но только после всего. А потом, когда добралась до дома… ну, ты знаешь, что произошло на следующий день.

– Но почему?

– Я чувствовала, что это моя вина. Что я не должна была уходить. Что я не должна была пить. Что я не должна была идти ночью пешком, – сказала мама. – Потом, когда увидела, как полиция отзывается о женщинах, на которых нападал Потрошитель, и услышала, как все думают, будто эти женщины сами виноваты, я поняла, что не смогу заявить о нападении.

Я внезапно осознала, что из этого следует.

– Это… это был он? – выдохнула я.

– Не знаю, солнышко, – сказала она. – Я знаю только то, что во всем винила себя. И чем сильнее винила, тем глубже уходила в себя. Когда же поняла, что не могу говорить об этом, я вообще перестала разговаривать. – Мама помолчала, глядя на меня; она искала в моем лице то, что я не знала, как выразить словами. – Я не рассчитываю, солнышко, что ты все поймешь правильно, – наконец сказала она, – но мы с твоим папой… мы решили, что обязаны рассказать тебе. Объяснить. Тебе пришлось тяжело.

Я крепко прижалась к ней, вжалась в нее, словно срастаясь. Став единым целым, мы будем сильнее. В душе я понимала гораздо больше, чем она предполагала.

– Ты думаешь, в этом была моя вина? – тихо спросила мама.

Я подскочила:

– Нет!

– Тогда ты понимаешь, Мив, что в гибели Шэрон твоей вины тоже нет. Виноват человек, напавший на меня, а в случае с Шэрон – мальчик, который набросился на нее.

Я кивнула. Сквозь дымку скорби забрезжило понимание. Я подумала о Шэрон. О ее верности тем, кого она любила. О ее праведном гневе и о том, как она прямолинейно его выражала. О том, как помогала мне со списком, потому что любила меня и желала мне счастья. Я подумала обо всем этом и о том, что записала о ней в моем новом списке, – и поняла, что хочу добиться большего, стать лучше. Может, мама и права. Может, никакой моей вины нет, может, у меня и получится стать хорошим человеком…

Несколько часов спустя, к тому моменту, когда зазвонил телефон, я опять была в своей комнате.