Книга Улей, страница 52 – Тим Каррэн

Гейтс планировал добраться до них раньше. Застать их со спущенными штанами… и вот теперь он нашел первый след… кровь.

Он пошел по следу. В одной руке у него был ледоруб, в другой – распылитель, прикрепленный шлангом к рюкзаку. Поверх шапки и балаклавы он надел шахтерский шлем с галогеновым фонарем, бросающим вперед луч света. Это оставляло руки свободными, а у Гейтса было чувство, что руки ему понадобятся.

Выдыхая облака белого пара, он шел за прерывистыми кристаллами крови, пока не оказался между двух скал. Здесь он нашел глянцевую лужу крови, и кровь на камнях застыла ледяными сосульками. Он был уже близко, и ему не нужно было видеть кровь, чтобы понять это. Он подошел к неровной трещине шириной в два фута в полу грота. Перепрыгнул через трещину и продолжил поиск, пока не дошел до плоского камня в форме слишком правильного квадрата, чтобы быть природным образованием.

Здесь он увидел тело.

Он не сомневался: это то, что осталось от Кертиса. Труп был разрезан и выпотрошен, замерзшие внутренности лежали на земле, ребра торчали из пустой полости тела, как пики. Бо́льшая часть плоти с груди и живота была сгрызена, а то, что осталось, почернело и походило на вяленое мясо. Но, несмотря на выразительность этой картины, Кертис выглядел так, словно умер почти мирно. Он лежал на камне среди замерзшей крови и внутренностей, сцепив пальцы на груди, как труп, ждущий погребения. Плоть лица была относительно нетронута, только виднелось несколько десятков мелких проколов, как будто кололи иглой. Глаза были закрыты, как во сне, и – подумать только – он улыбался.

Кто-то – или что-то –жрал труп, и, как это ни было отвратительно, Гейтса больше испугала явная добровольность, с какой Кертис участвовал в собственном осквернении.

И даже это не напугало его так, как фигура, сидящая в скорбящей позе у тела на каменном выступе.

– Холм, – сказал Гейтс. Это был не вопрос.

Холм сидел в своем КЧХП, глядя на останки Кертиса, словно озадаченный. Под капюшоном парки лицо его казалось желтым, бугристым и искаженным в свете фонаря.

– Добрались и до тебя, да? – сказал Гейтс.

Холм даже не взглянул на него.

Вот что они с ним сделали. Они и с тобой сделают то же самое, если ты позволишь, превратят тебя в поганого каннибала, в грязного пожирателя плоти с черной сосущей пустотой вместо разума. Если ты не хочешь этого, отбрось человеческое сострадание, потому что это существо – зараза, чума. Не больше и не меньше.

Гейтс вздохнул.

– Ты ведь знаешь, что я должен сделать?

Холм посмотрел на него.

Он улыбался ужасной улыбкой клоуна, его губы были пугающе красными и вялыми. Уголок рта добирался до виска. Глаза превратились в сверкающие рубины, они были почти пурпурные. Лицо – желтая мякоть. Оно словно растворялось, неспособное сохранять форму, полоски ткани свисали, как испанский мох, и каждая такая полоска была наделена собственной безумной жизнью.

Холм протянул руку, похожую на разбухшую желтую перчатку. Потом резким пронзительным голосом произнес:

– Йо! Йо! Эт ка, эт лиль! Текели-ли! Текели-ли! Теке-ли-ли, теке-ли-ли!

Звук был ужасный, режущий и царапающий, как будто слишком высокий для нормального человеческого регистра… но Гейтс его узнал. Он слышал нечто похожее, когда писклявый, жуткий, сверхъестественный голос отзывал шоггота. Холм – или то, во что превратился Холм, – подражал этому голосу. Он был более гортанный, словно обезьяна подражала голосу человека, не хватало ритмичности и музыкальности голоса Старца… но звучало настолько похоже, что у Гейтса по коже побежали мурашки. Холм снова указал на тело.