Онлайн книга «О чем смеется Персефона»
|
Едва расставив вдоль стен изрядно потертые переездами шкафы, Милочка Чумкова собралась к матери, в ту самую квартиру, откуда много лет назад со скандалом выгнали Тасю Осинскую. Она шла, не узнавая родного города. Огромные гнетущие замки без украшений довлели над улицами, угнетали, обилие авто разило гарью, многолюдство селило в душе одинокость и потерянность. А в метро вообще страшно – подземелья не для живых, а для мертвецов. Она никогда не жила, даже проездом не останавливалась в таком большом городе. Та Москва, которую они оставили девятнадцать лет назад, запомнилась совсем иной. Тамила Ипполитовна добралась до Замоскоречья и перевела дух, стало полегче. Вроде много знакомых домов, да только в новых одеждах они изменились лицами, подурнели. Вон храм без креста и ограды, вот приемная стряпчего без вывески, со светлым прямоугольником над дверью и неприличными словами сбоку вместо дверного молотка, а тут полуиздохшее деревце, под которым они с Миррой с легковерной девичьей наивностью загадывали про суженых. Все стало корявым, неприбранным и неприветливым, прежние улицы сузились, не пропускали ни воздуха, ни света, в окнах плотно задернуты занавески, прохожие отворачивали лица. Родной дом вроде уменьшился – присел на корточки или бухнулся на колени. Облезлая штукатурка сочилась сырой плесенью, парадную дверь заменяло грубо сколоченное дощатое полотно. Кисть задрожала на простой, стесанной как попало ручке. Ее прародительница – приблудная деревяшка – и не мечтала о такой карьере: служить жителям старого столичного дома вместо высокородной чугунной ковки, по нынешним временам почти произведения искусства. За порогом начинались мемуары на стенах, сюда вписывали имена и даты, но больше нецензурщину. Не доверяя долговечности красок, сочинители упирали на грубую силу – процарапывали свои письмена, вырывали признания у штукатурки. Теперь подъезд походил на стенгазету, только ее никому не рекомендовалось читать. Квартирная дверь увесилась разномастными табличками, как старый ясень скворечниками. Слева выделялась аккуратная каллиграфия тушью – «А. М. Шварцмеер», невезучий Рауль где-то потерялся. На заменившей половик мокрой тряпке все-таки пришлось постоять, усмирить сбившееся дыхание. По ту сторону спотыкался Моцарт, бренчание выходило неритмичным и каким-то напуганным. Одни века сменялись другими, а полонезу все нипочем. Маленькая Тася его ненавидела вместе с бескровной и бесцветной Эммой Гельмутовной, ее нескончаемыми уроками, ледяными пальцами и холодной указкой, которая опускалась на предплечья после каждого кривого аккорда. Даже сейчас, сквозь годы и множество дверей, она слышала голос матери: – Ваша игра отвратительна!.. Неужели вы не слышите тактов?.. Как вы собираетесь танцевать?.. Боюсь, как бы вас не засмеяли кавалеры… Решено, меня ждет несомненный позор, а над вами просто станут потешаться!.. Эмма Гельмутовна еще плотнее сжимала тонкие губы и принималась выколачивать из ученицы безукоризненность, используя для отсчета музыкального размера свою недремлющую указку. Слезы без спросу ползли по щекам, из-за них старые ноты расплывались и ошибок становилось еще больше, но барышням вменялось в обязанность развлекать гостей виртуозными пассажами. Тут уж ничего не поделаешь… |