Книга О чем смеется Персефона, страница 107 – Йана Бориз

Потом в жизни Аполлинарии Модестовны случилось много всякого: в лавку старьевщика переехало все шмотье вместе с портьерами, Мотька притащила надомную работу – спарывать царские пуговицы с орлом и пришивать вместо них гладкие оловянные. Нежданно-негаданно пригодился Курносов – принес приработок: красный писатель подыскивал себе грамотную секретаршу. Она согласилась, но творца нетленной коммунистической прозы не устроил ее, как он выразился, сословный душок. Через время Аполлинария Модестовна опять стояла перед красногубой мадам и вскоре стала Шварцмеер, немкой без имени и без предрассудков. Тогда ее приняли на службу, потом на другую. В конце концов она приспособилась к новой власти, а власть – к ней самой. Они сосуществовали без любви, но и без баталий; наверное, в том имелась немалая заслуга Курносова, который стал депутатом чего-то, а потом и заместителем председателя или даже самим председателем. Он, кажется, лелеял надежду свести знакомство поближе, но подобный эпизод уже никак не вписывался в жизненный сценарий бывшей баронессы Осинской.

Прошедшие двадцать лет мало отличались друг от друга. Тяготы выдавались щедрым половником, радости капали редкими дождинками. Заботливая Мотька съехала со своей оравой в другую коммуналку, попросторнее, прежние знакомые не захаживали, и сама Аполлинария Модестовна им не докучала визитами: все равно угостить нечем и хороших новостей нет. В двадцать восьмом году, как раз на похороны нэпа, пришло письмо от Тамилы. Оно дожидалось мятой голубкой под дверью как извещение или повестка, поэтому руки развернули его с брезгливой неохотой. Сначала она не поверила бумаге, подбежала ближе к окну, к свету. Голубка мерзла и тряслась, буквы расплывались, но это точно было письмо от Тамилы, писанное ее собственной рукой издалека, откуда-то из Оренбуржья. Дочь вежливо уведомляла, что долго не могла достучаться, дескать, госпожи Осинской на просторах бывшей империи простыл след. О том, что maman сменила фамилию, ей ни за что не догадаться, кабы не случайный приятель Степана Гавриловича, проведший рекогносцировку в столице. Первый абзац заканчивался изъявлениями радости по поводу счастливого избавления от безвестности.

Дальше Тамила до конца страницы повествовала о прожитых годах, правда скупо. Она коротко сообщила, что пережила страшное горе и потому муж поспешил сменить обстановку, но умалчивала, какая именно беда ее постигла. Аполлинария Модестовна терялась в догадках и не определилась, считать ли бегство Чумковых из Москвы простительным или нет. На второй странице шло жизнеописание в оренбургских декорациях, про детей – внука и внучку, касательно быта и дружбы с киргизами и перечисление мужниных успехов по службе. Последнее – самое подробное и нудное из всего послания. Дойдя до прощальной строчки, глаза вернулись к началу и прочитали все заново, потом еще раз, уже выборочно. Сердце отплясывало краковяк, в ушах бухало, ноги подгибались. Баронесса снова поискала просьбы о прощении или хотя бы сожаления, раскаяния – нет, тщетно. Тамила Ипполитовна не мучилась неправотой и не винилась… Что ж, хорошо хоть нашлась. Мать написала приветливое суховатое письмо, поведала, как и чем жива. Ответ пришел быстро, так и повелось. К конвертам от дочери сводилось все жизненное везение, однако для эпистоляриев не удавалось найти сердечного тона, они сухо хрустели дежурными фразами и заканчивались безликими благопожеланиями. Аполлинария Модестовна не зазывала дочь в гости и не обещала навестить ее на краю света, она вообще не знала, суждено ли им когда-нибудь свидеться.