Книга О чем смеется Персефона, страница 104 – Йана Бориз

Грандиозная уборка заняла не меньше недели – это время стало лучшим с того дня, как за Тамилой захлопнулась дверь. В конце концов баронесса даже вымыла окна и выстирала портьеры. Каждое утро она начинала с размышлений, как бы половчее переставить мебель, за чаем находила удобоваримые геометрические решения, весь день претворяла их в жизнь, к вечеру убирала следы и ложилась спать с утомленными членами, но зато с пустыми и нестрашными мыслями. Спустя время, как и предусмотрено любой головоломкой, исчерпались все варианты перестановок. Требовалось найти новое занятие, и в этом помог старый вязальный крючок. Дни проходили в затворничестве, оно не было ни болезненным, ни озлобленным. Так лучше, проще, оттого что не надо отвечать на вопросы.

Аполлинария Модестовна ни разу не пожалела о съехавшей Персефоне, даже не вспоминала: все равно ей не нашлось бы места, к тому же сменять мраморную дуру на еду – сомнительная перспектива. Снова запачкались наружной сыростью окна, налетела серым гнусом пыль, но вытравливать грязь отчего-то расхотелось. Прошел месяц или два, скрипучая Мотя сделала замечание, и крючок отправился в комод, а баронесса опять ревностно схватилась за щетку и тряпку. За приступом чистоблюдения наступил период апатии; пока он вяло переворачивался с боку на бок в душной перине, наступила зима, минули Рождество, Святки, Крещение. Кто-то повесил на кухне плакат, из которого Осинская узнала про нынешний год – одна тысяча девятьсот двадцатый.

Окно заплелось виртуозными стежками инея, серевшая посередине прогалина докладывала о пасмурной погоде. Стылые паркетины беседовали друг с дружкой о прихотях человеческой расы, им вторил хриплым голосом уличный снег. Аполлинария Модестовна вдругорядь разленилась, перестала выходить на улицу, ела припасенную крупу с сушеной воблой. Ни масла, ни мяса, ни яиц она не пробовала с осени – значит, пора нести старику оценщику янтарный мундштук Ипполита Романовича. В дверь постучали, так обычно тарабанила настырная Мотька. Пришлось вылезать из-под одеяла, кутаться в шаль и пробираться мимо серванта с креслом, стоявших так близко, будто собирались поцеловаться.

– К вам гражданочка приперлись, в гости, стало быть, – заявила соседка и умчалась в кухонном направлении.

Баронесса вернулась к себе, надела на ноги обрезанные и подшитые снизу катанки, потому что в длинном коридоре сквозило почти как снаружи. Попытка найти зеркало, дабы поправить внешность, не принесла плодов: оно давно променено на чай и сахар. Пришлось встречать гостью неприбранной, но это неважно.

«Гражданочкой» оказалась мадам Соколовская.

– Аполлинария Модестовна, душечка моя! Мы не знали, что и думать. – Евдокия Ксаверьевна выжидающе смотрела в глубь квартиры, готовая откликнуться на приглашение, которого не последовало. Хозяйка молчала. – Вы что же, не рады нам? Отчего сторонитесь? Это, ей-богу, не по-людски. – Ответом ей стал тяжкий вздох, баронесса повернулась спиной и побрела к себе, не затворив дверь. Соколовская помялась на пороге, а потом смело вступила в чужие владения. – А я все равно пройду – хоть погреюсь, на улице мороз воеводит.

Оказавшись в комнате Осинской, гостья долго терла колени и побелевшие от холода щеки, вздыхала, крестилась, выжидающе молчала.