Книга О чем смеется Персефона, страница 103 – Йана Бориз

Когда в комнаты Ипполита Романовича въехала многодетная семья рабкомовца Аникеева с Голутвинской мануфактуры, его сердобольная жена Мотька выгребла из шкафов все восточные диковины, завернула скопом в мужнин зипун и притащила прежней хозяйке. Она порывалась всунуть той и мебель, потому что детям нужны кровати, а книжные гробы вовсе без надобности. Однако громоздкие дубовые стеллажи во всю стену мастерились на заказ и не предвиделось никакой перспективы сложить их гармошкой или свернуть в трубочку. Впрочем, ей все же удалось впихнуть Аполлинарии Модестовне кожаный диван – кладезь философских размышлений барона – и рабочее кресло с засаленными ручками; правда, у той вовсе не осталось свободного места. Баронесса забила углы атласами и альбомами, подоконники – вазами и статуэтками, комод для белья – черепками и костяшками. В гардеробной не обнаружилось вещей Ипполита – очевидно, их прибрал к рукам мордастый Захар. Под конец Мотя принесла что-то в тряпице, брезгливо держа на вытянутых руках. Осинская развернула куль и отпрянула: человеческий череп темнел пустыми глазницами. Почему она его не выкинула в тот же день?

Часть книг и безделушек потом та же Мотя забирала и приносила вместо них еду, кое-что снисходительно согласились принять домкомовец Кривенко и комиссар Курносов, чтобы при очередном уплотнении не выкидывать ее на улицу, а потом еще красногубая мадам, выписывавшая справки, и еще какие-то дурно воспитанные, нечистоплотные, пахнущие щами и овчиной люди. Курносов даже защищал ее перед своими, говорил, чтобы не трогали, дескать, все равно скоро помрет.

Она и вправду тогда больше походила на умирающую: заговаривалась и забывалась, раздавала иконы, а потом умоляла их вернуть. Порой она сутками лежала в окружении своего безнадежно состарившегося быта и думала, что уже не встанет, но потом опять же сутками бродила по городу. Встречая старых знакомых, она проходила мимо, новые люди вводили в тяжелейшее аффективное расстройство и потом удивлялись, отчего эта ненормальная проживала одна и без присмотра. Иногда она возвращалась домой, чавкая ботиками, – это означало весну, в другой раз томилась зноем, в третий приползала промокшей до нитки.

Так прошло несколько лет – наверное, два, но, может, и все десять. Прежняя баронесса обнаружила себя затертой в единственной комнатке по соседству с чужими, совершенно несносными людьми. Разум прочистился, как труба в уборной, из которой снова пошла вода, и не приходилось справлять нужду на улице. Возможно, это произошло и раньше, просто она не знала, а тут вездесущая Мотька сообщила скрипучим голосом, мол, горячую воду дали, не угодно ли помыться. Она, конечно, не так сказала, но теперь уже все равно: правила хорошего тона умерли вместе с государем и его семьей, сотнями и тысячами других, заполненными снедью прилавками и благоухающими шелковыми платьями на балах.

Действительно, уборная функционировала, и, возможно, уже давно. Аполлинария Модестовна вымылась, ее разморило, утянуло в сладкий сон без кошмаров. Утро разбудило птичьим гомоном, в окно светило солнце, легкое тело просилось на выпас, в ушах звучали строки Тютчева. Она позавтракала травяным чаем с куском серого хлеба и пошла наводить порядок в жизни: собственными холеными руками стирать постельное белье, одежду, чистить оставшиеся ковры, вытирать пыль, скоблить паркет. За один день не управилась, но в кровать отправилась отчего-то довольной. Простая женская работа оказалась приятным занятием и к тому же неплохим лекарством от хандры. Улегшись спать усталой, но удовлетворенной, баронесса поняла, что целый день не думала о своей Тамиле. Назавтра она продолжила мыть, выбивать пыль, отскребать заскорузлую грязь вместе с безнадежностью. Дело шло небыстро, но приносило комфортное осознание собственной полезности. На третий день она принялась выменивать ненужные вещи на нужные, избавилась от черепа и обзавелась кухонной утварью. Соседи оказались невздорными, многое вернули просто так, а Мотя даже вслух радовалась, что прежняя барыня пришла в рассудок. Аполлинария это слышала.