Книга О чем смеется Персефона, страница 105 – Йана Бориз

– Ежели вам так докучает мороз, так зачем же изнурять себя походами, Евдокия Ксаверьевна? – не выдержала Аполлинария Модестовна.

Соколовская так явно и искренне обрадовалась, будто человеческими словами заговорила не старая приятельница, а пасхальный кулич. Она начала сумбурно вываливать вопросы и смятения, упоминала про боязнь услышать, мол, Осинская тихо скончалась, восстанавливала встречи, когда баронесса прошла мимо знакомых, не признав их или не пожелав раскланяться. В конце она едва не расплакалась:

– Как же славно, что с вами все в порядке! И без того многих потеряли. Не пренебрегайте нами, душечка, в тяжкие времена надо держаться друг друга.

– Потеряли. Вот потому и чураюсь, что не желаю обсуждать те потери, – выдавила Аполлинария Модестовна.

– Так понимаю, все понимаю. Но жизнь продолжается. И вам-то как раз не с руки жаловаться. Ваша-то доченька цела и вполне довольна жизнью. Так что довольно кукситься, душечка.

– Что? – Новость стукнула чугунной сковородой о каменную ступень, расколола надвое комнату, в трещину грозило утянуть диван и сидевшую на нем Соколовскую с ее феерическими новостями. – Что вам известно о… о Тамиле Ипполитовне?

– Доподлинно ничего. Но господин Брандт виделся с ней, а после еще кое-кто… с ней или с ее супругом. Степаном его кличут, верно?

– С ее супругом?

– А как же? Кто же он тогда? Вроде они и обвенчались по всем правилам, хотя, может, и просто запротоколировались в этих их Советах, как теперь принято. – Евдокия Ксаверьевна приняла вид озадаченный и в то же время сострадательный. – Неужели это все без вас? Полноте! Уж простите свою дочь и живите миром.

Аполлинария Модестовна не запомнила, о чем они проговорили до самой темноты, как пили пустой чай, что за жакет не застегивался на груди ее гостьи и какими словами она прощалась. В ушах стучала дробь, меняя тональности от бравурного па-де-де черного лебедя до панических виражей «Полета шмеля». Призванное во спасение затворничество повернулось голой задницей. Если бы она интересовалась обществом, то давно знала бы все и про Тамилу, и про ее Степана. А нынче…

Утром она занялась не приготовлениями к визиту, а уборкой. Это благодарное занятие приводило в порядок не одно жилище, но и голову. За минувшую ночь все переменилось, тревоги и безысходность улетучились вместе с инеем, их место заняла обида, которую надлежало основательно подрессировать. Руки выжимали тряпку, вытирали кожаные переплеты, застилали одеяла одно поверх другого, утрамбовывали в шкафу старые, ненадеваемые платья. С каждым простым движением сочинялись правильные слова. Дочь жила без нужды в матери, не горевала, и уж конечно она никуда не вернется, да теперь и места ей не сыщется. Тамила – замужняя дама, вела дом и принимала гостей, провожала на службу супруга и заготавливала варенье из райских яблочек. Она ни разу не проведала родительницу. Это означало, что баронессе тоже не стоило рвать волосы или ронять слезы в снег. «Ведите себя пристойно при любых обстоятельствах», – говорила мадемуазель Надин. Только в этой пристойности и безукоснительном соблюдении политеса сыщется опора. К полудню уже сформулировались приличные и не слишком театральные фразы. С их помощью приемлемо наладить добропорядочное сосуществование, чтобы гостевать по выходным и совершать совместные променады.