Книга О чем смеется Персефона, страница 143 – Йана Бориз

– Ты… ты дурочка, да? – Он не верил своим ушам.

– Отчего же? Наоборот, я за эти годы значительно поумнела.

Она смотрела с вызовом и немножко – совсем чуть-чуть – порочно, как куртизанки с полотен Тулуз-Лотрека. Ким проглотил все заготовленные слова о любви и раскаянии, поэтические сравнения и красноречивые оправдания, молитвы и обещания, междометия и печальные вздохи. Он в один глоток запил все невысказанное вином, вскочил, схватил ее на руки и понес к кровати. По дороге думал, что сейчас Яся рассмеется и прикажет прекратить этот чудесный спектакль, но она молчала, а потом он закрыл ей рот поцелуем. И в комнату госпожи Шварцмеер без лишних предисловий или даже вежливого стука вошло бесстыдное волшебство.

«Смыкаю веки, проходя сквозь арку ворот древнего Толедо под толстенной крепостной стеной. Загадываю тайное желание… А размыкаю их по ту сторону портала в другом измерении: вокруг невысокие строения средневекового города – столицы гордой Кастилии; шумный люд гудит, шаркая к рыночной площади, замшелые истертые камни растут из сумрака, кривые углы кричат уличными торговцами снедью».

Влада еще раз перечитала текст и скорчила недовольную гримаску. Нет, это не возьмут. Надо что-то обличительное в адрес самодержавного испанского государства. А эта книга просто красивая, поэтичная, она про любовь к древним преданиям и чудесной девушке. Ей редко перепадало переводить что-то неполитическое, публицистские штампы уже прочно прилипли к пальцам, а другие слова подбирались с трудом. В художественном переводе важна не только точность, но и настроение, напевность, мелодика. Если оригинал стреляет язвительными фразами, то и переводчик должен брать такие же; если книга журчит нежным ручейком, без фрикативных, надо оплавить и русский текст, чтобы не кусался.

«Ее глаза походили на ньюфаундленда, не черные, а черно-добрые». Она перевела следующее предложение и задумалась, бывают ли глаза черно-добрыми. Жгучими – да, черной пропастью – да, но так пишут про энергичные, злые. А если они черные, но добрые, тогда как? Теплый бархат ночи? Избито. Черный жемчуг? Пожалуй, да. Жемчуг круглый, матовый и не лупит своим блеском. Но автор ничего не писал про жемчуг, только про ньюфаундленда.

У матери удивительно красивые глаза: синие, если угодно – васильковые. Сочиняя роман, про них написали бы «сапфировые», хоть это и неправда. Или «цвета тихого осеннего озера». При испуге или в печали они быстро выцветают, становятся линялыми облаками или пустой молочной бутылкой. У бабушки глаза цвета жидкого кофе, но это в старости. Раньше, наверное, были янтарно-карими. Значит, Владка позаимствовала свои у нее и они тоже с годами сварятся. У Игната глаза тоже синие, но без лиловости, а с оттенком морской волны, с прозеленью. Так намного красивее. По малолетству она заглядывала в них, пробовала нарисовать, но ничего не выходило, не отыскивалось таких красок в школьном акварельном наборе, или она просто не умела их грамотно смешивать.

В романах все внимание уделяли влюбленностям и ухаживательным стадиям, да-нет, отказам-истерикам, рыданиям-стенаниям. Это называлось эмоциональными качелями. У самой Влады такого в анамнезе не находилось. Она любила Игната сколько себя помнила и никого другого никогда всерьез не рассматривала. И он. Такая вот некнижная история, не о чем писать. Они объяснились, кажется, в шестом классе. То есть это она училась в шестом, а он, конечно, уже в седьмом, почти взрослый. Она призналась первой и зажмурилась, ожидая отповеди, но он только молча кивнул и сказал, что ближе нее у него никого на свете нет. Это стало просто их детской тайной, которой в других сердцах – поразвязнее – удалось бы благополучно умереть года через полтора-два. Но Влада с Игнатом оказались на удивление скучными – не разлюбили.